Глава 10: Возвращение в сумасшествие
Два месяца.
Этот срок врезался в меня не цифрами, а состоянием. Состоянием выжженной пустыни, где каждый день — это очередной метр, пройденный под палящим, безжалостным солнцем бессонницы.
Прямо сейчас я на велодорожке в спортзале. Ноги монотонно, с тупым упрямством крутят педали. На дисплее передо мной мигают цифры: пульс, скорость, потраченные калории. Я пытаюсь загнать тело до такого изнеможения, чтобы у него просто не осталось сил на мысли. Но они лезут. Плохие. Назойливые, как рой мух.
Два месяца я не спала нормально. Не тонула в спокойной, восстанавливающей темноте. Я впадала в короткие, обрывистые провалы, больше похожие на потерю сознания, после которых просыпалась еще более разбитой, с тяжелой, чугунной головой и ощущением, будто меня переехал каток. Тело мое измотано до предела. Мышцы горят постоянной тупой болью, суставы скрипят. А головная боль... она перешла в хронический режим. Фоновая, нытьем, она всегда со мной, как второй скелет. Иногда она сжимает виски стальными тисками, но чаще просто тлеет где-то на задворках сознания, напоминая, что покоя нет.
Два месяца как в Академии нет Артема Кошмана.
Его отсутствие висит в воздухе, густое и осязаемое. Сначала это была тревога. Потом — недоумение. Теперь — новая, устоявшаяся реальность. И в этой реальности белый круг ликует. Не открыто, не криками, а тихим, уверенным торжеством. Они расправили плечи. Их шепотки в коридорах стали громче, взгляды — наглее. Ян говорит о «неизбежности краха тирании», Кира смотрит на всех с тем же хищным расчетом, но теперь в ее глазах читается уверенность в близкой победе.
А черный круг... они почти стали мышами. Прозрачными и незаметными. Потеряли свой окрас, свою спесь, свою ядовитую мощь без предводителя. Они сбиваются в кучки, их разговоры стали тише, взгляды — бегающими. Без своего солнца они превратились в бледные, беспомощные тени.
И самое страшное — два месяца от него не весточки. Ни от Горбина, ни прямого смс в мессенджере. Ни одного намека, ни одной лаконичной команды. Он бесслышно испарился, растворился в том своем «доме», как будто его никогда и не было. Как будто тот странный, ночной разговор в кромешной тьме, его признания, его ярость — всего лишь мираж, порожденный моим уставшим сознанием.
И мне начало казаться, что он вовсе не вернется.
Эта мысль сначала была тонкой, как лезвие бритвы, занозой вонзившейся в мозг. Теперь она разрослась, стала огромной, давящей глыбой. Что, если он сдался? Что, если эта система, эта Академия, этот мир, который он сам когда-то выстроил, оказались сильнее? Что, если я зря дала этот дурацкий обет Фемиде? Зря вот уже два месяца ношу маску преданной последовательницы, втираясь в доверие, подслушивая, строя планы спасения... для того, кто даже не собирается возвращаться на поле боя?
Педали крутятся все быстрее. Я увеличиваю нагрузку, до хрипа в легких, до жгучей боли в мышцах ног. Но это не помогает. Мысль о том, что он не вернется, жжет сильнее любой физической усталости. Потому что если он не вернется, то все это — мое предательство, мое одиночество, моя изнуряющая двойная игра — не имеет никакого смысла.
Я просто еще одна сумасшедшая девочка в сумасшедшем доме, которая придумала себе спасительную миссию, чтобы не сойти с ума окончательно.
И от этой мысли становится по-настоящему страшно.
Тут в спортзал вбегает Березкин. Не заходит, а именно вбегает, с распахнутыми от волнения глазами, сбивая дыхание. Он стоит в дверях, взглядом выискивая кого-то, прочесывая ряды беговых дорожек и тренажеров.
И я сразу, с первого взгляда, понимаю — ищет меня.
За эти два месяца отсутствия Кошмана черный круг... изменился. По отношению ко мне, во всяком случае. Из заклятых врагов они медленно, но верно превратились в моих личных теней. В них горела — и до сих пор горит — какая-то первобытная, почти собачья благодарность за ту ночь в электрощитовой. За то, что я нашла их вожака, когда они сами были слишком напуганы или глупы, чтобы это сделать. И теперь я для них что-то вроде старшей сестры. Ну, это утрировано, конечно. Меня не носят на руках и не слушают каждое слово. Но они тащат ко мне свои проблемы. Если кого-то отшили — приходят хныкать. Если с кем-то поссорились — ищут совета. Если у кого-то реально разбита коленка — а такое бывало в их жестких разборках — являются за пластырем и сочувствием. Это странно, утомительно и немного трогательно.
Я сошла с велодорожки. Ноги, размякшие и ватные от долгой нагрузки, на секунду подкосились, но я уперлась рукой в поручень и, не останавливаясь, пошла ему навстречу. Каждая мышца гудeла, в висках стучало.
Когда Костя меня заметил, его лицо просияло. Не просто обрадовалось — на нем было неподдельное, детское изумление и восторг, будто он нашел не меня, а клад.
— Ну что? — спросила я, подходя ближе, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости. — Настя всё-таки согласилась на свидание?
Он только отмахнулся, словно от назойливой мухи, и схватил меня за запястье. Его пальцы были горячими и влажными от возбуждения.
— Нет... — выпалил он, запыхавшись, и его глаза округлились, словно он сам не мог поверить в то, что говорит. — Артем приехал!
Имя «Артем» прозвучало в шумном спортзале как удар гонга. Гул тренажеров, топот ног по беговым дорожкам, ритмичная музыка — всё это на секунду пропало, поглощенное оглушительной тишиной, что воцарилась у меня в голове.
Мое сердце, которое только что лениво и устало перекачивало кровь, вдруг сорвалось с места. Оно не просто забилось часто. Оно принялось колотиться в грудную клетку с такой силой, словно пыталось вырваться наружу. Дикий, хаотичный стук заполнил уши, заглушив все остальные звуки. По телу разлилась странная смесь — леденящий ужас и пьянящее, запретное облегчение.
Он вернулся.
Значит, не сдался. Не сбежал. Значит, моя миссия, мое двойное существование, эта изматывающая ложь — всё это еще не потеряло смысла.
И в тот же миг за этим облегчением накатила новая, знакомая тяжесть. Возвращение короля означало одно — война, приостановившаяся на два месяца, сейчас начнется с новой, удвоенной силой. И я, его тайный защитник в стане врага, оказалась на самой острой кромке этого противостояния.
Я сорвалась с места, словно ошпаренная, и ринулась в душевую. Ледяные струи воды не охладили пылающую кожу, а лишь заставили сердце биться еще чаще. Действовала на автомате, движения резкие, порывистые. Вытерлась наспех, накинула халат и почти бегом — обратно в комнату.
Там началась настоящая истерика. Я вывалила содержимое шкафа на кровать, перебирая вещи с дрожащими руками. «Что-то поприличнее» — что это значит? Почему сейчас это важно? Но мозг отказывался мыслить логично, подчиняясь глупому, паническому импульсу. В конце концов, натянула темные узкие джинсы и просторный свитер из мягкой кашемировой пряжи — и то, и другое было нейтрального серого цвета, будто я пыталась слиться с фоном.
Потом села перед зеркалом. Пальцы, не слушавшиеся меня, с трудом управлялись с расческой. Волосы, еще влажные, лежали неровно. Затем — макияж. Тонкий слой тонального крема, чтобы скрыть следы бессонных ночей и неестественную бледность. Немец туши, чтобы взгляд не казался таким потерянным. Блеск для губ...
И тут я застыла.
Тушь в одной руке, блеск — в другой. Я смотрела на свое отражение в зеркале. На странную девушку с неестественно яркими глазами на измученном лице.
«Что я делаю?»
Вопрос прозвучал в голове с такой оглушительной ясностью, что я чуть не выронила косметику.
«Для чего? Для кого эти сборы? Этот макияж?»
Он же не приехал на свидание. Он вернулся в свое королевство, на поле боя. И я для него... кто? Та, что спасла его из заточения? Или та, что сейчас официально состоит в рядах его врагов? Та, что слушала его ночные исповеди в темноте? Или просто удобный инструмент, который попался под руку?
«Как мне на него теперь реагировать?»
При встрече улыбнуться? Кивнуть? Сделать вид, что ничего не произошло? Но ведь произошло. Произошло что-то важное, что-то, что перевернуло все с ног на голову.
«Будто мы друзья?»
Смешно. У Кошмана нет друзей. Есть подданные, враги и полезные союзники.
«Или всё ещё просто враги?»
Но после той ночи это слово уже не подходило. Между нами возникла какая-то иная, неопределенная связь, которую невозможно было обозначить привычными терминами.
И самый главный, самый страшный вопрос:
«Рассказывать ли ему о своей двойной игре или пока не стоит?»
Сказать — значит признаться в своем предательстве «Белого круга», выдать их тайны, поставить себя под удар с двух сторон. Но и молчать — значит продолжать эту изнурительную ложь, играть в кошки-мышки с человеком, который, возможно, вообще не нуждается в моей защите.
Мысли большим, колючим клубком катались у меня в голове, запутываясь все сильнее. Каждая возможная линия поведения казалась тупиковой. Каждое решение — ошибочным.
Я отложила тушь и блеск. Руки сами собой потянулись к резинке для волос, и я туго собрала волосы в низкий хвост, смывая следы той панической «прихорашивательности». Макияж казался сейчас маской, фальшью.
Нет. Я не могу встречать его как взволнованная поклонница или как хитрая интриганка. Я должна быть собой. Той, кем была в той темной комнате — не врагом, не другом, а просто... человеком, который не боится задавать вопросы.
Но даже эта мысль не принесла успокоения. Потому что быть собой в мире «Олимпа» — самая большая роскошь и самая большая глупость одновременно.
Я вышла на ужин. Каждый шаг по коридору отдавался гулким стуком в висках. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Внутри бушевал ураган из противоречивых эмоций — облегчение, страх, злость, какое-то дурацкое предвкушение. Мысли кружились в голове с такой скоростью, что я не могла поймать ни одну. А руки предательски тряслись, и я сжала их в кулаки, пряча в карманы джинс.
И как только я переступила порог столовой, мой взгляд, словно намагниченный, сразу же нашел его.
Он сидел на своем месте. На том самом, с которого когда-то правил этим маленьким, искаженным королевством. Положение «царя». Он не просто сидел — он восседал, откинувшись на спинку стула, одна рука лежала на столе, пальцы расслабленно постукивали по дереву. Его ноги были широко раскинуты, занимая пространство, словно безмолвно заявляя:
«Я вернулся. Я на своем месте. И вы все снова под моим контролем».
Он не заметил моего прихода. Не кинул на меня того быстрого, оценивающего взгляда, которым всегда одаривал всех входящих, сканируя потенциальные угрозы или возможности. Он был погружен в себя, но не в напряженное размышление, а в какое-то новое, непривычное спокойствие.
И он изменился. За эти два месяца. Это било в глаза, как вспышка. Он не просто отдохнул. Он... похорошел. С лица слетела та вечная, застывшая маска легкого напряжения, та искорка постоянной готовности к бою. Черты стали мягче, но от этого — только четче. Кожа, обычно бледная от ночных бдений, теперь казалась здоровой, будто он проводил время на свежем воздухе. Но главное — его взгляд. Тот самый, вечно нервный, пронзительный до боли взгляд, в котором читалась готовность в любой момент обернуться и укусить, — его не было. Теперь он смотрел на свой стол, на стакан с водой, в окно — спокойно. Глубоко. Почти отрешенно.
И в этот миг я засомневалась. Абсолютно во всем.
Я сомневалась в правильности своего плана. Нужен ли он, этот новый, уверенный и спокойный Артем, моей защите? Выглядел ли он как человек, сломленный обстоятельствами? Нет. Он выглядел как человек, вернувшийся с отпуска, полный сил.
Я сомневалась в своих чувствах. Эта сумасшедшая смесь облегчения и страха — было ли это следствием моей миссии? Или чем-то более личным, более глупым и опасным?
Я сомневалась в самой его сути. Кто он теперь? Тот же самый тиран, просто хорошо отдохнувший? Или что-то изменилось внутри? Может, он нашел какой-то ответ там, далеко от этих стен? Может, он вообще откажется от этой войны?
И самое главное — я сомневалась в своем месте во всей этой истории. Если он больше не нуждается в спасении... то кто я тогда? Просто еще одна ученица «Олимпа»? Член «Белого круга», играющая в революцию? Или просто девушка, чье сердце бешено колотится при виде парня, который даже не смотрит в ее сторону?
Он все еще не замечал меня. А я стояла у входа, чувствуя, как почва уходит из-под ног, и все мои тщательно выстроенные за два месяца планы рушатся в одно мгновение, рассыпаясь в прах перед этим новым, незнакомым и оттого еще более пугающим Артемом Кошманом.
Вдруг Ян прикрикнул через весь зал, нарушая звенящую в моих ушах тишину:
— Лера, иди к нам!
Это сработало как щелчок. Мгновенно Артем повернулся в мою сторону. Не медленно, не нехотя, а резко, словно его натянули на невидимой нити. И его взгляд... это был не тот рассеянный, спокойный взгляд, что я видела минуту назад. Это был тот самый, прежний, острый как бритва, сканирующий взгляд. Он пробежался по мне от македонского хвоста до кончиков кроссовок, выискивая, считывая, анализируя каждую деталь. Что он искал? Следы усталости? Изменения? Признак того, на чьей я стороне? Под этим взглядом я почувствовала себя абсолютно голой, прочитанной до последней мысли.
Я прошла к своему столу, чувствуя, как его глаза жгут мне спину, и опустилась на стул между Яном и Егором. Плотное кольцо белого круга сомкнулось вокруг меня.
Кира, не теряя времени, тут же заговорила, ее голос был тихим, но ядовитым:
— Скоро перейдем в более активную фазу. Я думала, он сдался, но если до сих пор нет, то мы заставим его это сделать. — она произнесла это так буднично, словно обсуждала план подготовки к контрольной.
Я невольно подняла взгляд через весь зал — и мы снова столкнулись взглядами. Он все еще смотрел на меня. И в его глазах теперь не было ни спокойствия, ни простого любопытства. Там читалось что-то сложное, напряженное. Мне показалось, нет, я почувствовала, что он хотел мне что-то сказать. Спросить. Возможно, то же самое, что вертелось у меня на языке.
И я тоже хотела сказать. Много. «Они что-то затевают». «Будь осторожен». «Я все еще на твоей стороне, даже если ты этого не видишь». «Куда ты пропал?» Но слова комом застряли в горле. С чего начать? С предательства? С предупреждения? С упрека?
Ужин закончился для меня словно в трауре. Пока остальные болтали и смеялись, не придавая ничему значения, я сидела, уставившись в тарелку, и мои мысли снова принялись пожирать меня изнутри. Этот разрыв между тем, что происходило снаружи — обычный студенческий ужин, — и тем, что творилось внутри меня — заговор, двойная игра, немой разговор взглядами через зал, — был невыносим.
Когда я встала и выходила из столовой, единственной мыслью было найти его в толпе и выговорить все. Хотя бы одно предложение. Хотя бы одно слово.
Но он был окружен черным кругом. Плотным, шумным кольцом. Они столпились вокруг него, и он... улыбался. Отвечал на их шутки, и его плечи слегка вздрагивали от смеха. Настоящего, легкого. Таким я его никогда не видела. Он был со своими. В своей стихии.
И я поняла. Поняла с болезненной, отрезвляющей ясностью. Мои глупые, омраченные страхом и бессонницей слова сейчас всё испортят. Они ворвутся в этот момент его триумфа и облегчения, как похоронный марш. Они напомнят ему о войне, о подвалах, о предательствах. А он только что вернулся. Он, наверное, хочет хотя бы пять минут побыть обычным парнем со своими друзьями.
Я резко развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь, обогнав их шумную компанию. Но я чувствовала их взгляды на своей спине. И один взгляд — самый тяжелый, самый пристальный — жгул меня особенно сильно. Он видел, как я ухожу. И, возможно, видел то отчаяние, которое я пыталась скрыть.
Следующим утром был урок по биологии. Петрова Елизавета Алексеевна — наша воспитательница и одновременно учитель по биологии, женщина с лицом вечно разочарованного бухгалтера и душой настоящего тюремного надзирателя, объявила, что нас ждет командная работа в парах.
— Я уже сама разбила вас на пары, чтобы не было... недоразумений, — сказала она, глядя поверх очков, и ее взгляд однозначно намекал, что все «недоразумения» она лично затопчет в зародыше.
Я слушала вполуха, пока она монотонно зачитывала список. Мозг был забит вчерашними образами — его спокойное лицо, его смех в окружении черных, жгучий взгляд через стол. Моя собственная фамилия прозвучала для меня как отдаленный гул.
— Воронцова и...
Она сделала крошечную паузу, проверяя список.
— Кошман.
В классе на секунду повисла тишина, прежде чем снова заполниться шепотками и скрипом стульев.
«Кошман?» — эхо этого вопроса прозвучало у меня в голове. Я машинально оглянулась, ища его — и тут же увидела, что он уже встал и идет ко мне через класс. Я даже не заметила его присутствия на этом уроке. Он вошел и сел так тихо, словно был здесь всегда.
Он подсел ко мне за парту, отодвинув стул с тихим скрежетом. Его плечо оказалось в сантиметре от моего. И прежде чем я успела что-то сказать, открыть учебник или просто выдохнуть, он наклонился ко мне, и его голос, тихий, низкий, тот самый, что я не слышала два долгих месяца, прорезал воздух между нами.
— В четыре в библиотеке. Сможешь?
Я застыла. Время остановилось. Мозг, обычно такой шустрый в поисках оправданий и причин для отказа, выдал полный ноль. Тело отреагировало само, выдав короткое, сдавленное:
— Да, да.
Было ощущение, будто я разговариваю с призраком прошлого. С тем самым Артемом из той темной комнаты, а не с вчерашним уверенным королем, вернувшимся на трон.
И тут, совершенно не думая, поддавшись этому странному чувству дежавю, я спросила:
— Где ты был?
И мгновенно пожалела. Жаркая волна стыда охватила меня. В смысле, где? Дома. Зачем я вообще у него это спросила? Я ему не мама, чтобы требовать отчетов о передвижениях. Даже не подруга. Мы... мы никто.
Но он ответил. Не отмахнулся, не проигнорировал. Он повернул голову, и его взгляд скользнул по моему лицу, по-прежнему застывшему в маске глупого изумления.
— Залечивал раны, — сказал он просто, и в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения. Была лишь усталая, суровая правда.
И в этот момент прозвенел звонок. Он отодвинул стул и встал, не глядя на меня, и вышел из класса, оставив меня сидеть с одним-единственным словом, отдающимся эхом в пустоте.
«Раны»
Какие раны? Физические? Или те, что остались после заточения в электрощитовой? После предательства тех, кого он считал хоть сколько-то лояльными? После всего этого цирка с белым кругом?
Он сказал это так, будто это было что-то само собой разумеющееся. Будто я имела право знать.
И самое ужасное было в том, что, услышав это, я почувствовала острое, почти физическое облегчение. Значит, он не просто отдыхал. Он зализывал раны. А значит, они все еще были. И моя миссия, мое предательство, моя изнуряющая двойная жизнь — все это не было бессмысленным.
В четыре я сидела в библиотеке, как и требовалось, затаив дыхае и нервно постукивая пальцами по столешнице. Но наш король опаздывал. С каждой минутой мое первоначальное напряжение начало сменяться раздражением, а затем и странным разочарованием. Может, он передумал? Решил, что это лишнее?
Я открыла нужную тему в учебнике и с нездоровым рвением погрузилась в оформление работы, пытаясь заглушить назойливые мысли. Конспектировала, выписывала термины, искала дополнительные материалы — делала все, чтобы не смотреть на дверь.
Когда он вдруг подсел ко мне, я даже вздрогнула, не услышав его приближения. В его руках была картонная чашка с кофе, от которой тянуло терпким, бодрящим ароматом.
— Хочешь пролить ее на меня также, как я на тебя тогда? — спросила я.
Он на секунду опешил, затем покачал головой:
— Нет. Это тебе»
Он поставил чашку передо мной.
— Да, с моим недосыпом только и пить кофе, но спасибо. С чего бы это ты, кстати? — мой тон был нейтральным, но вопрос висел в воздухе между нами.
Он пожал плечами, глядя на темную жидкость в чашке:
— Очень маленькая благодарность за то, что ты спасла мне жизнь. Если бы не ты, наверное, нашли бы через месяц только мои останки.
Я фыркнула, коротко и сухо.
— Мда. — я тяжело вздохнула, чувствуя, как нелепо это прозвучало. Слишком пафосно. Слишком драматично. — Почему ты пропал? — не удержалась я, возвращаясь к утреннему разговору. — Ни смс, ничего. Я думала, ты сбежал.
Он откинулся на спинку стула, его взгляд стал отстраненным.
— Я был напуган, — признался он так же просто, как утром. — Это было самым разумным решением — уйти в себя и поискать ответы на вопросы. Тем более сейчас в Академии как-будто стало поспокойнее. По крайней мере, на пару дней. — его губы тронула легкая, кривая улыбка. — Чем ты занималась тут, пока меня не было? Черный круг только о тебе и гудит.
— Обо мне?.. — я почувствовала, как краснею. — Да, мы сдружились.
И всё же я решила не начинать с козырей. Не рассказывать про двойную игру. Не сейчас. Не здесь.
— Ты не боишься дружить с такими, как Игнатьев и Маркин? — вдруг вырвался из него такой резкий и нетерпеливый вопрос.
— Мне нечего бояться, в отличие от тебя. Я им ничего не делала.
— Так я тоже, — он парировал без раздражения. — Я просто занял самое выгодное место в этой иерархии и теперь — враг народа.
Я не сдержала короткой усмешки. Его слова были до смеха правдивыми. В этой простой констатации факта не было ни жалости к себе, ни оправданий. Была лишь усталая констатация абсурда нашего существования.
И вдруг в моих глазах резко помутнело. Края зрения поплыли, затянутые серой, мерцающей пеленой. Я подумала, что гемоглобин упал, но ведь я не встала резко, а просто продолжала сидеть. В ушах зазвенело, заглушая шум кровотока.
— Все хорошо? — голос Кошмана донесся до меня как сквозь толщу воды, эхом, отдаленным и искаженным.
Мир качнулся, поплыл, цвета смешались в грязное пятно. Последнее, что я почувствовала, прежде чем тьма поглотила меня полностью, — это его рука, резко и сильно схватившая меня за предплечье, пытаясь удержать от падения. А потом всё исчезло.