Глава 9: Обряд посвящения
ВАЛЕРИЯ ВОРОНЦОВА
Я снова не спала. Это уже вошло в привычку, стала нормой. Я вообще забыла, каково это — спать нормально. Не впадать в беспамятство от изнеможения на рассвете, а просто закрывать глаза и тонуть в спокойной, восстанавливающей темноте. Последние несколько недель слились в одно долгое, нескончаемое бдение, где ночь была лишь продолжением кошмара дня.
В голове, словно по замкнутому кругу, носились одни и те же образы, ранящие и не дающие покоя. Холодные, оценивающие глаза Егора, в которых я теперь видела не просто отстраненность, а расчетливый цинизм. Окровавленное, бледное лицо Яна, искаженное болью, и его слова о «справедливости», которые теперь звучали как самое настоящее, самое гнусное лицемерие. Они не хотели справедливости. Они хотели власти, такой же абсолютной, как у Кошмана, только прикрытой красивыми лозунгами.
Но хуже всего, острее и невыносимее, была обида на Диану. Она вернулась в комнату ближе к двум ночи. Я лежала, притворяясь спящей, и слышала каждый ее шаг. Она пахла ночной прохладой и чужим дымом. Ни слова. Ни «привет», ни «извини». Она просто разделась, и через пару минут до меня донеслось ее ровное, спокойное дыхание. Она уснула. Сразу. Будто между нами ничего не произошло. Будто она не была там, в том жутком подвале, среди колеблющихся свечей и нарисованной на полу пентаграммы, где мое имя и моя жизнь были холодно разобраны по косточкам, а я сама названа «инструментом». Это слово жгло мне душу, оставляя саднящую рану.
«Инструмент. Всего лишь инструмент. Удобный, полезный, но всего лишь вещь. И Диана знала. Она была там. Она слышала. И ей было все равно».
Часы на прикроватном столике медленно, мучительно приближались к шести утра. За окном ночь начала отступать, уступая место серому, безрадостному рассвету. И в этот предрассветный час, самый темный и уязвимый, что-то во мне надломилось. Я почувствовала, как по щеке скатывается первая горячая слеза. Я попыталась сдержаться, закусив губу до боли, но было поздно. Вторая, третья... Они текли сами, тихие и горькие, оставляя соленые дорожки на коже. Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь заглушить рыдания, но тело выло от непереносимой тяжести. Я устала. Устала до самого нутра, до костей. Устала от постоянной лжи, в которой приходилось существовать. От необходимости выбирать между двумя станами, каждый из которых видел во мне не человека, а ресурс. Устала от игр, в которых была разменной монетой, пешкой, которую двигают по доске чужие руки. Устала от этого вечного чувства, что за мной следят, оценивают, вычисляют, на чью сторону я встану. И больше всего я устала от одиночества, которое не покидало меня даже в самой гуще людей, даже в комнате с подругой, которая оказалась не подругой вовсе.
Вдруг на соседней кровати послышалось резкое шуршание простыни. Я замерла, инстинктивно затаив дыхание, пытаясь выдать всхлипы за что-то другое. Но было поздно.
— Чего ноешь? — донесся из темноты ее сонный, но уже раздраженный голос.
Эти два слова, такие простые, такие обыденные и такие безразлично-жестокие, повисли в воздухе, добивая меня окончательно. В них не было ни капли участия, ни искорки беспокойства. Лишь досада на то, что ее сон потревожили. И в этот миг я поняла окончательно и бесповоротно — я здесь совсем одна.
Я не знала, что ответить. Сотни вариантов пронеслись в голове, но все они казались такими наивными, такими дурацкими.
«Почему вы так со мной поступили?» — звучало как жалоба обиженного ребенка. — «Я устала быть вашей пешкой!» — было ближе к истине, но от этого не менее беспомощно. Я просто лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как слезы медленно высыхают на щеках, оставляя стянутость кожи.
Тут Диана скинула с себя одеяло и села на кровать, уставившись на меня в сером свете зари. Ее лицо было серьезным, без тени сна.
— Я что спросила? — повторила она, и в ее голосе прозвучало не просто раздражение, а требование.
И что-то во мне сломалось. Защита, которую я так тщательно выстраивала все эти недели, рассыпалась в прах. Мой рот открылся сам, и слова хлынули наружу — тихим, срывающимся потоком. Я рассказала ей все. Про ту ночь, когда Артем был заперт. Про то, как я нашла его в электрощитовой. Про его ярость и унижение. Про то, как он выгнал Степана и как орал на Новоженина. Я рассказала про записку, которую она нашла, и про то, что на самом деле произошло в той комнате — не секс, а странная, напряженная исповедь двух врагов в кромешной тьме. Я говорила, пытаясь объяснить необъяснимое, и сама слышала, как это все звучит неправдоподобно.
Диана слушала. Внимательно, не перебивая. Ее лицо оставалось непроницаемым, пока я не закончила, и в наступившей тишине мое сердце заколотилось в страхе.
— То есть... вы не спали? — наконец произнесла она, и ее голос был ровным, без эмоций.
— Это единственное, что тебя волнует? — вырвалось у меня, и в голосе прозвучала горечь.
Она покачала головой, и ее взгляд смягчился, стал отстраненным, будто она смотрела куда-то в прошлое:
— Не знаю. Нет.
— Не спали, — подтвердила я тихо.
Она глубоко вздохнула, перевела взгляд на свои руки, сцепившиеся на коленях:
— Я влюблена в Кошмана... наверное, с первого класса, — начала она так же тихо, и слова ее прозвучали как признание, выстраданное годами. — Мы учились вместе в лицее. Были лучшими друзьями. Неразлучными. Он был другим... смешным, озорным. Не таким замкнутым. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Когда пришло время переходить в старшую школу и мы перевелись в «Северный Олимп»... его как подменили. Отец стал давить на него, готовить к «наследству». Его перестали интересовать все люди, которые были рядом. Только статус. Только власть. Он оттолкнул всех. В том числе и меня.
Я слушала, затаив дыхание, и кусочки пазла начинали складываться. Ее странное поведение, смесь восхищения и страха, когда речь заходила о нем.
— Однажды, — продолжила она, и ее голос дрогнул, — я начала действовать через Горбина. Мы сблизились. Я думала... я рассчитывала, что мы станем друзьями, что он будет моим проводником к Артему, что поможет нам снова найти общий язык. — Горькая усмешка тронула ее губы. — Но Кирилл понял все не так. Мы... переспали. А наутро я перестала его интересовать. Окончательно и бесповоротно. Я была для него просто очередной победой, галочкой.
— Ты не пыталась поговорить с Артемом напрямую? После всего?
Она подняла на меня глаза, и в них я увидела ту самую девочку, которую когда-то оттолкнул ее лучший друг:
— Испугалась, — просто призналась она. — Испугалась, что он посмотрит на меня так же, как на всех. Что окончательно растопчет то, что осталось от тех воспоминаний.
Мы сидели в тишине, и между нами больше не было стены. Была лишь горькая, общая правда о двух девушках, так по-разному, но одинаково сильно запутавшихся в паутине «Северного Олимпа». И я поняла, что мы обе были пешками. Просто в разных играх.
Когда в комнате снова воцарилась тишина, но уже не враждебная, а тяжелая и задумчивая, я набралась смелости поднять другую, еще более опасную тему. Голос мой прозвучал тихо, но четко в предрассветной тишине.
— А белый круг? — начала я, подбирая слова. — Вы... вы сектанты? Вы хотите убить Артема? Ты тоже?
Диана усмехнулась, но в этот раз ее смех был не язвительным, а скорее усталым и горьким.
— Не то, чтобы секта, — сказала она, глядя куда-то в пространство перед собой. — Для Яна это — борьба праведности. Искренняя, я тебе скажу. Он правда верит, что свергает тирана и восстанавливает справедливость. А у Киры... у Киры другой взгляд. Она хочет унизить Артема по максимуму. Сделать так, чтобы он почувствовал себя тем, кого он всю жизнь презирал — бесправным и нищим. Не знаю, что у нее на него, но личное, очень глубокое.
Она перевела взгляд на меня:
— Я попала туда случайно. Не хотела в этом всём участвовать и до сих пор не хочу. Меня устраивает всё как есть, если честно. Но Ева... Ева затащила меня туда. Постоянно твердила о «справедливости», о том, что мы должны бороться. Данил там тоже не по своему желанию, я уверена.
Диана тяжело вздохнула.
— Я уверена, что белый круг рассыпется при первом же серьезном препятствии. Как минимум трое из нас — я, Данил и, возможно, даже Ева — в действительности не горят желанием этой идеологии и не хотят свергать Артема с трона. Мы просто... застряли.
Их слова в подвале снова отозвались в моей памяти, жгучим уколом обиды.
— Я не инструмент, — вдруг сказала я громче, чем планировала.
Диана моргнула, смотря на меня с недоумением:
— Что?
— Кира назвала меня инструментом. Вчера, в подвале. И я не инструмент. — Я выпрямила спину, чувствуя, как по телу разливается странная, новая твердость. — Я человек. Со своими чувствами, страхами и желаниями. Захочу — вообще пойду в черный круг, если они, конечно, примут. А если не примут... буду как Степан, одна. Но я не буду чьим-то орудием.
Я сделала паузу, глядя на нее, пытаясь прочитать в ее глазах реакцию.
— И вообще... если Ян и Егор были способны запереть Артема в электрощитовой, то, может, и курица с кровью, и все эти угрозы — тоже дело ваших рук?
— Нет, — мгновенно, почти резко отчеканила Диана. — Это не мы. Они хотели всего лишь отомстить за унижение Яна в коридоре. Только за это. Это была их личная, глупая месть. Больше они ничего не планировали. — Она посмотрела на меня почти умоляюще. — Ян... он не такой плохой, каким показался тебе после этого поступка. Он правда борец за справедливость. Просто... его занесло. А Егор... Егор просто всегда ищет самый эффективный путь, не задумываясь, что он может быть жестоким.
Она замолчала, а потом добавила тише, почти шепотом:
— А про белый круг... не хочешь — не вступай. Никто не имеет права тебя заставлять. Но... — она опустила глаза, — я была бы рада не быть одной в этом сумасшествии. Одной среди них.
День начался с тяжелой ваты в голове и песка под веками. Я не спала. Снова. На этот раз даже изнеможения не хватило, чтобы вырубить сознание. Оно упрямо буравило темноту, возвращаясь к голосу Дианы, к ее признанию, к этому жалкому подвалу, который они называют «святилищем». Завтракать я не пошла. Мысль о том, чтобы видеть их всех — Яна с его фанатичным блеском в глазах, Киру с ее хищными ухмылками, даже саму Диану — вызывала тошноту. Пустая, урчащая от голода яма в желудке была меньшим злом.
Математика. Казалось, серая, безразличная реальность уроков должна была стать отдохновением, но нет. Класс был наполнен гулом, от которого раскалывалась голова. И там, у доски, как ни в чем не бывало, стояла Галина Евгеньевна. Та самая. После того унизительного спектакля со Степой... ее не уволили. Видимо, связи «Олимпа» или трусость администрации — неважно. Она говорила что-то о логарифмах, а я видела лишь ее перекошенное лицо и слышала ее сдавленный визг. Это дело времени. Здесь ничто не длится вечно. Ничьё положение не прочно.
Я пыталась сосредоточиться на конспекте, когда дверь в класс скрипнула. На пороге стоял Кирилл Горбин. Он лениво окинул взглядом аудиторию, его взгляд скользнул по мне, и он направился прямо к моей парте, бесцеремонно опустившись на соседнее место.
От него пахло дорогим парфюмом и холодным утренним воздухом.
— Привет, красавица, — бросил он, его голос был низким, чуть хрипловатым, и в этих двух словах звучала привычная, не требующая ответа уверенность.
Я кивнула, пробормотав что-то невнятное в ответ. Мое сердце почему-то застучало чаще. Но не от его внимания. А от внезапно нахлынувшей, яркой и неприятной картинки. Он и Диана. Она рассчитывала на дружбу, на проводника к Артему, а он... мысль застряла, как заноза. Они переспали. А наутро он потерял к ней интерес. Окончательно и бесповоротно.
«Очередная победа. Галочка».
И теперь он сидел рядом со мной. Его колено почти касалось моего. Он разложил свой блокнот — дорогой, кожаный — и я поймала себя на мысли, что смотрю на его руки. Сильные, с длинными пальцами. Руки, которые касались Дианы. Руки, которые, наверняка, касались многих. И сейчас он смотрел на меня тем же оценивающим, немного ленивым взглядом. Как на следующую потенциальную галочку? Или я уже что-то большее? Инструмент в его игре против Артема? Или просто способ скоротать время на скучной математике?
Я упрямо уставилась в учебник, чувствуя, как горит щека, к которой он повернут. Логарифмы расплывались в бессмысленные черные черточки. Весь класс, гул голосов, голос Галины Евгеньевны — всё это ушло на второй план. Остался только он. Его присутствие было осязаемым, тяжелым, и оно приносило с собой тревожную, липкую горечь. Горечь от осознания, что здесь, в этих стенах, даже простое «привет» — никогда не бывает просто «привет».
Горбин наконец перестал меня рассматривать, как экспонат в музее, и слегка наклонился ко мне, понизив голос.
— С тобой всё в порядке? — его брови чуть приподнялись. — Смотришь на меня, как на врага народа. Я что-то сделал?
И в этот миг до меня дошло, как обухом по голове. Он... прав. Он мне гораздо ближе Дианы и всего этого лицемерного белого круга. Он — откровенный бабник, играющий в свои игры. Но он никогда не притворялся другим. Он мне еще ничего плохого не сделал, в отличие от тех, кто называл себя «друзьями». Мое предвзятое, колючее отношение к нему — всего лишь плод того самого «древнего» рассказа Дианы. История, которая случилась не со мной. Я судила о нем по чужим обидам.
— Ничего, Кирилл, — выдохнула я, и голос мой прозвучал искренне устало. — Не выспалась. Просто... не выспалась.
Он усмехнулся, коротко и тихо, и в его глазах мелькнула тень насмешки, но не злой, а скорее понимающей.
— А я думал, это потому что Артем уехал.
Мир на секунду замер. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью.
— Артем уехал? — вырвалось у меня громче, чем я планировала. Слово прозвучало на всю аудиторию, разрезая монотонный гул голосов и бормотание Галины Евгеньевны у доски.
В классе наступила тишина. Несколько пар глаз — любопытных, удивленных — повернулись в мою сторону. Я почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. Стало дико стыдно и неловко. Я опустила голову, сжав пальцами край учебника, и прошептала, уже обращаясь только к нему:
— Куда?
Горбин, казалось, получал удовольствие от произведенного эффекта. Он неспеша откинулся на спинку стула.
— Домой.
В голове пронеслись самые страшные картины. Отчисление. Бегство. Окончательный крах.
— Он отчислился?! — снова вырвался у меня шепот, полный паники.
— Нет, — на его губах играла легкая улыбка. — Просто устал от этого всего. Решил отдохнуть.
Волна облегчения накатила на меня с такой силой, что я физически почувствовала, как расслабляются мои плечи. Я бессильно выдохнула, позволив воздуху медленно выйти из легких. Он не сбежал. Он не сломлен. Он просто... уехал. Словно обычный человек, который может устать. Эта простая, человеческая причина казалась невероятной, когда речь шла о Артеме Кошмане.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и снова уставилась в учебник, но теперь уже не видя ничего перед собой. Мысль о его отсутствии висела в воздухе, густая и звенящая. Если король покинул замок, значит, в его владениях скоро начнется охота.
Вскоре уроки закончились. Неожиданно сидеть с Кириллом оказалось... не скучно. Он без умолку гнал анекдоты, закатывая глаза и жестикулируя с такой комичной серьезностью, что я пару раз не сдержала улыбки. Рассказывал что-то о поездке на яхте, о каком-то дурацком споре с кем-то из папиных партнеров. Это был непрерывный, легкомысленный поток слов, который не требовал от меня ничего, кроме присутствия. И это расслабляло. По-настоящему. Как будто тяжелый камень на душе на время заменили на воздушный шарик. Как будто у меня тоже появился друг. Адекватный, без подводных течений и скрытых мотивов. Ну, почти.
Мы попрощались у выхода из корпуса, и наступило время идти в столовую на ужин. Я пропустила и завтрак, и обед, и мой живот уже давно занимался самопоглощением, издавая тихие, но требовательные урчания. Я пришла раньше всех, надеясь быстро поесть и убежать, пока «белый круг» не явился во всей своей красе.
Поедание борща было делом отчаянным и поспешным. Я почти чувствовала вкус — густой, сладковатый, с ароматом свеклы и сметаны — когда над моим столом сгустилась тень. Не одна. Несколько.
Я медленно подняла голову, ложка замерла на полпути ко рту. Они окружили меня — Кира, Ян, Егор, Ева, Данил и, чуть поодаль, Диана. Живой, улыбающийся частокол.
— Привет! Где ты пропадала? — звонко начала Ева.
— Каникулы хорошо провела? — подхватил Данил, и в его глазах светилась неподдельная, казалось бы, заинтересованность.
Даже Егор кивнул мне с своим обычным, немного отстраненным видом.
Они приветливо общались, расспрашивали, подсаживались за стол. Я отвечала, насколько могла дружелюбно, вставляя односложные фразы: «Да нормально», «Ничего особенного», «Отдыхала». За столом повисла та самая «хорошая» и «дружная» обстановка, которую они, видимо, считали идеалом. Смех, шутки, перешептывания.
Но мне она не нравилась. Она была липкой и фальшивой, как дешевый сироп. Мне вообще перестало нравиться всё. Эта игра в счастливую семью, когда вчера в подвале мою жизнь холодно разбирали по косточкам. Я видела, как Диана избегает моего взгляда, как пальцы Евы нервно теребят край салфетки. Мы все были марионетками, разыгрывающими спектакль, режиссер которого неизвестен.
И тут, в самый разгар этого притворного веселья, Кира положила локти на стол, сложила пальцы домиком и уставилась на меня своим пронзительным, гипнотизирующим взглядом. Разговор за столом мгновенно стих.
— Так что, — произнесла она, и ее голос прозвучал тихо, но с металлической твердостью, разрезая притворную атмосферу, как нож. — Ты примешь белый круг официально или нет?
Она сделала паузу, давая словам проникнуть в самое нутро.
— Мы прекрасно все понимаем, что в тебе бьется сомнение после действий некоторых оболтусов.
Я вздрогнула, словно от удара током. Ложка с грохотом упала в тарелку, забрызгав скатерть алыми каплями борща. Все взгляды, до этого блуждавшие по залу, разом впились в меня. Ян смотрел с напряженным ожиданием, Егор — с холодным анализом, Ева — с испуганной надеждой. Диана замерла, ее лицо стало совершенно непроницаемым.
Я задумалась. Вернее, не думала, а чувствовала. Чувствовала, как по телу разливается ледяная волна. Сомнение? Нет, это было не оно. Это было отвращение. Отчетливое, физическое отвращение к этой сцене, к этому давлению, к этой игре.
В горле встал ком. Я смотрела на их лица — красивые, умные, абсолютно уверенные в своем праве вершить мою судьбу. И в этой тишине, под тяжестью их коллективного взгляда, рождался мой ответ. Еще не сформулированный словами, но уже кристально ясный внутри.
И тут из моего рта снова вырвалось «да».
Односложное, хлипкое, предательское слово. Оно прозвучало не как мой собственный голос, а как эхо, сорвавшееся с глухой стены отчаяния. Но пусть не ликуют. Пусть эта маленькая победа станет для них ловушкой. Потому что у меня на них свои мотивы.
Пока они сидят здесь, довольные, верящие в свою правоту, я уже вижу план. Четкий и холодный, как лезвие. Я справлюсь в одиночку. Я буду их тайной, их тенью. Я смогу предотвратить все их нападки на Кошмана, если буду знать, что они замышляют. А чтобы это знать, надо быть на их стороне. В самом сердце их логова. Стать призраком в их же рядах.
Кира натянуто улыбнулась, и ее улыбка была похожа на трещину на фарфоровой маске.
— Отлично. После ужина Диана проведет тебя в святилище.
На этом разговоры закончились. Ровно в тот же миг испарилась и та фальшивая, дружеская атмосфера, что витала за столом. Больше не нужно было притворяться. Миссия выполнена. Орудие вновь в руках мастера. Я поспешно, почти с отвращением, доела остывший борщ и, пробормотав что-то невнятное, умчалась прочь, чувствуя на спине тяжесть их взглядов.
Войдя в комнату, я захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной и зажмурилась, пытаясь отдышаться. Тело ныло и гудело, каждая мышца кричала о хоть капле сна, о минуте забытья. Но мозг работал с лихорадочной скоростью. Я доползла до кровати и упала на нее, но вместо того, чтобы уткнуться в подушку, моя рука сама потянулась к телефону.
Палец дрожал, когда я открывала мессенджер. Тот самый чат. С тем самым незаписанным номером. Номером Артема. Тот, что когда-то приказал мне выйти на балкон в полночь. Экран светился в полумраке комнаты, холодное синее сияние выхватывало из тьмы мои пальцы.
Я смотрела на пустое поле для сообщения. Что написать? «Помоги»? Слишком слабо. «Я вступила в «белый круг», чтобы защитить тебя»? Звучало как бред сумасшедшей и отдавало подобострастием, которого я так хотела избежать. «Ты уехал, а меня тут втянули в это безумие»? Как жалоба. Как попытка переложить ответственность.
Я не хотела признавать, даже перед этим безликим номером в телефоне, свою заинтересованность. Не хотела, чтобы он хоть на секунду подумал, что я нуждаюсь в его одобрении или защите. Это был мой выбор. Моя война.
Внезапно скрипнула дверь, и в комнату, пропахшую ночной прохладой, вошла Диана. Мое сердце кувыркнулось. Я резко, почти инстинктивно, погасила экран и отшвырнула телефон на одеяло, делая вид, что просто лежу с закрытыми глазами. Притворяюсь спящей. Как тогда, в ту ночь, когда все и началось.
Но теперь все было иначе. Она была моим проводником в логово врага. А я — их новым членом. И их самым опасным предателем.
Тут Диана спросила:
— Идем?
И тем самым вытащила меня из водоворта моих мыслей. Мне снова пришлось вставать, отрываясь от подушки, на которую так хотелось упасть и забыться. Каждая клеточка тела кричала протестом, требовала завернуться в одеяло и послать всех на все веселые и не очень буквы, которые я только знала. Но я лишь молча кивнула, поднимаясь на одеревеневших ногах.
И мы отправились. Снова. По тому же самому маршруту, что и вчера. Каждый шаг по этим знакомым, теперь уже опознанным коридорам, отдавался гулким эхом в моей груди. Кажется, я уже могла пройти этот путь с завязанными глазами, ориентируясь по запаху сырости и страха.
Когда мы вошли в «святилище», пентаграммы на полу уже не было. Следы мела тщательно стерли, словно стараясь замести улики. Но атмосфера от этого стала только плотнее, тяжелее. Горели свечи, их колеблющиеся язычки отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. В центре стоял импровизированный алтарь — простой деревянный ящик, накрытый темной тканью, на котором лежала старая, потрепанная книга и стояла чаша с тлеющими благовониями. Воздух был едким и сладковатым, пах ладаном и пылью.
Все были на своих местах, будто расставленные фигуры в ритуале. Ян с серьезным, одухотворенным лицом. Егор с холодной аналитичностью во взгляде. Ева нервно теребила край своей кофты. Данил смотрел в пол. Кира стояла у алтаря, ее фигура в свете свечей казалась монументальной.
— Кому вы поклоняетесь? — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать. Мой голос прозвучал громко в звенящей тишине подвала.
Ян повернул ко мне голову, его глаза сузились.
— Мы не поклоняемся, а разделяем мотивы. Мы не рабы, — ответил он с легким упреком.
— Так кому? — не отступала я, чувствуя, как нарастает раздражение. Вся эта театральность вызывала тошноту.
— Фемида, — тихо, почти шепотом, произнесла Ева.
На нее тут же обрушились колкие взгляды остальных, будто она выдала какую-то страшную тайну. Я присела на холодный каменный пол, поджав под себя ноги, присоединившись к их кругу. В голове тут же ожили детские воспоминания: толстая книга о древнегреческих мифах с золочеными буквами на обложке. Я изучала богов Олимпа, когда была маленькой, и прекрасно помнила каждого. Фемида. Богиня правосудия, закона и предсказаний, дочь Урана и Геи. Ее образ — повязка на глазах, символизирующая беспристрастие, весы для взвешивания добра и зла, и меч для возмездия.
— И что вы здесь делаете? — сыпались из меня вопросы. Я чувствовала себя чужачком на странном спектакле.
— Принимаем важные решения и стратегические ходы для свержения Артема, — протянула Кира, ее голос был ровным и весомым. — Мы предполагаем, что если по этой земле ходили боги, то именно здесь они нас и слышат лучше всего.
Мне казалось это абсолютным, клиническим безумием. Они играли в античных героев в подвале элитной школы, решив, что этого достаточно, чтобы низвергнуть живого, дышащего человека.
— Тебе надо прочитать маленькую молитву, дать обет о том, что ты с нами, — Кира протянула мне пожелтевший листок бумаги, испещренный неровным машинописным текстом. — Это формальность. Но важная.
Я взяла листок. Бумага была шершавой на ощупь. Свечной свет прыгал по строчкам, мешая читать. В голове гудело:
«То, что я делаю — сумасшествие. Я добровольно становлюсь частью этого цирка».
ОБЕТ ПРЕД ЛИКОМ ФЕМИДЫ
Клянусь тенями, что бродят в этих стенах,
И светом свеч, что истину хранят:
Взирать на правду с повязкой беспристрастья,
И весы держать, добро и зло взвешая.
Клянусь, что меч мой — воля и отвага —
Направлен будет против лжи и тирании.
И клятвы данной не нарушу слово,
Пока мой дух в телесной этой клетке.
Я — не орудие, я — воин Справедливости.
Моя верность — Белому Кругу.
Мое молчание — наш щит.
Мое знание — наш меч.
Я подняла глаза и встретилась взглядом с Кирой. Она смотрела на меня с ожиданием. Все смотрели. В подвале стояла такая тишина, что был слышен треск горящего воска. Я сделала глубокий вдох, вбирая в себя этот едкий воздух, и начала читать. Мой голос звучал чужим, ровным и монотонным, повторяя эти пафосные, напыщенные слова. Я произносила клятву верности тем, кого считала своими врагами. Я клялась быть мечом, зная, что стану кинжалом в спину.
И с каждым словом стены этого безумного «святилища» смыкались вокруг меня все теснее. Теперь я была внутри. В самом сердце зверя. И ему и в голову не могло прийти, что его новейший зуб уже точится для того, чтобы вонзиться в его же собственную плоть.
АРТЕМ КОШМАН
Наконец-то я дома. Воздух здесь другой — не пахнет затхлой сыростью старых стен «Олимпа», тревогой и чужими взглядами. Здесь пахло дорогим паркетным лаком, свежесрезанными розами в напольных вазах и безмолвным, абсолютным порядком. Дворецкий, непроницаемый, как статуя, забрал мои чемоданы, и я, поднявшись в свои апартаменты, сбросил с себя удушающую тогу «наследника» — этот душный костюм, эти туфли, от которых сводит ступни.
Переоделся в простые темные тренировочные штаны и мягкую, потертую на плече футболку. И почувствовал себя... мальчишкой. Семилетним, который, пригнув голову, бежит с улицы, чтобы стащить с тарелки еще теплый круассан, пока мать не видит. Именно так я и побрел в столовую — не наследник империи, а просто уставший ребенок.
Мама сидела за огромным столом из черного дерева и пила чай из тончайшего фарфора. Она не ожидала моего приезда. Когда я появился в дверном проеме, ее глаза округлились, а изящно изогнутые брови поползли вверх. Она была, как всегда, безупречна. В свои... сколько ей... неважно. Она выглядела на тридцать, не больше. Ни единой морщинки, будто время подарило ей вечную молодость в обмен на что-то очень ценное. Идеально уложенные короткие черные кудри, идеальный, даже здесь, на домашней кухне, макияж, подчеркивающий ее яркие, как у ворона, глаза и скулы.
— Артемушка? — выдохнула она, ставя чашку с тихим звоном. В ее голосе прозвучало неподдельное изумление, и на секунду в нем мелькнули те самые нотки, что были, когда я был маленьким.
Тут же, словно по сигналу, в столовую вошел отец. Он знал о моем приезде — я прислал сообщение водителю, — но не знал причины. И не узнает. Я позабочусь об этом. Он был в своем привычном темном костюме, будто только что сошел с председательского кресла на совете директоров. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, по моей домашней одежде, но он ничего не сказал. Просто кивнул.
За ужином личная кухарка, Марфа Ивановна, как всегда, накрыла прекрасный стол. Не то безвкусное месиво, что подают в «Олимпе», выдавленное из пищеблоков по утвержденному Минобром меню. Здесь было все настоящее. Стейк с кровью, тающий во рту. Спаржу, хрустящую и нежную. Домашний хлеб. Я ел, почти не чувствуя вкуса, но тело понемногу расслаблялось, оттаивало от внутреннего озноба, что преследовал меня все эти недели.
И вот, когда Марфа Ивановна поставила на стол десерт — воздушный суфле, — отец отложил вилку и нож, сложил пальцы домиком и уставился на меня. В столовой повисла та самая тишина, что всегда предвещает начало важных, неудобных разговоров.
— Ну что, — начал он, его голос был ровным, но в нем слышалось стальное давление. — Рассказывай. Ты присмотрел себе девушку?
Вопрос повис в воздухе, как удар хлыста. Мама замерла с бокалом воды в руке. Я почувствовал, как мышцы спины и плеч снова натянулись в тугую струну. Вот так всегда. Ни «как ты?», ни «как учеба?». Только «соответствуешь ли ты плану? Выполняешь ли свою основную функцию — продолжение династии?».
Я медленно положил свою вилку, глядя на идеально ровный кусок мяса на тарелке. В голове пронеслись образы. Холодные, оценивающие взгляды девушек из моего круга. Их натянутые улыбки, за которыми читался лишь расчет. И... одно другое лицо. Испуганное, но не отступающее. Спросившее «почему?» в кромешной тьме.
— Присмотрел, — ровно сказал я, поднимая взгляд и встречаясь глазами с отцом. — Но это не та, о ком вы подумали. И это мой выбор.
— Весьма интересно, — медленно проговорил отец, и в уголках его губ заплясали знакомые мне затаенные искорки. Он повернулся к матери. — Дорогая, ты знаешь, с кем учится наш сын?
Мама оторвалась от созерцания своего суфле и подняла на отца удивленный, чуть растерянный взгляд. Она всегда была вне этих игр, этой вечной стратегии.
— С дочерью Воронцова, — отец сделал паузу, давая словам проникнуть. — Весьма милая девочка.
— А, помню такую, — лицо матери просветлело от воспоминаний. — Это та, с которой ты вечно возился, когда ездил к Жене? В саду, помнишь, она тебя в лужу толкнула?
— Да, — я коротко кивнул, отведя взгляд в сторону огромного окна, за которым угасал вечер. — Та самая.
Они еще не знали. Не поняли, что моя уклончивая речь, мой «выбор» — это именно о ней. Они думали, я просто констатирую факт ее существования в моем поле зрения, как еще одного элемента интерьера «Северного Олимпа».
А я... я сам не понял, как это произошло. Но в последнее время, в редкие минуты, когда мозг отключался от бесконечного анализа угроз, интриг и планов, в голове всплывало ее лицо. Не самое красивое. Не самое ухоженное. Не из нашего круга. Эта самая «принцесса», которую свергли с трона так внезапно, что она даже не успела на него взойти. Оказавшаяся на дне бездны, которую она не выбирала.
И что в ней? Упрямство. Глупое, почти животное, иррациональное упрямство. Она лезет не в свои дела, задает неуместные вопросы, смотрит прямо в глаза, когда другие опускают взгляд. Она, как тот назойливый комар, которого невозможно отогнать, и который в итоге заставляет тебя проснуться среди ночи.
И, возможно, именно этим она мне и начала нравиться. В ее упрямстве не было расчета. Не было желания что-то урвать. Была лишь какая-то дикая, чистая воля к жизни, к пониманию. Она не ползала. Она стояла. Пусть и на коленях, но с прямой спиной.
Я отпил воды, чувствуя, как прохлада разливается по горлу, пытаясь остудить внезапный жар на щеках. Эти мысли были опасны. Они отвлекали. Они делали уязвимым.
— Если ты говоришь именно о ней, то она... не входит в наши планы, Артем, — голос отца вернул меня в реальность. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалось предупреждение. И любопытство.
— Я знаю, — ответил я, и мой голос прозвучал тише, но тверже, чем я ожидал. — Но это не меняет моего ответа.
АВТОР
Ирония судьбы порой обретает форму идеально отточенного клинка, разрезающего реальность на два параллельных, но таких разных мира.
Она сидела на холодном, сыром полу, впиваясь спиной в шершавую каменную кладку. Тело ныло от усталости и нервного перенапряжения, но внутри бушевала странная, ясная решимость. Воздух был густым от запаха воска, пыли и чужих амбиций. Свет свеч, этих жалких подражателей солнцу, бросал на стены неясные, пугающие тени, в которых угадывались очертания пентаграмм и искаженные лица ее новых «союзников». Ее пальцы бессознательно сжимались в кулаки. Она думала о нем. О его власти, его одиночестве, о той холодной ярости, которую она видела в его глазах. Она выстраивала в голове ходы, как в шахматной партии, где она — тайная пешка, решившая пожертвовать собой, чтобы спасти короля. Ее миссия была самоназначенным крестом, островком смысла в море хаоса и предательства. Она думала, как будет его спасать. От них. От себя. От всей этой машины, что пыталась его перемолоть.
Он сидел за шикарным столом из полированного черного дерева, в кресле, которое стоило больше, чем годовой доход средней семьи. Воздух вокруг был наполнен тонким ароматом дорогого кофе, кожи и старого паркета. Теплый свет хрустальной люстры мягко ложился на столовое серебро, отражаясь в идеально чистом фарфоре. Дом. Тишина. Порядок. Все, о чем можно мечтать. Но его взгляд был отсутствующим, он смотрел куда-то мимо матери, мимо отца, мимо этой показной идиллии. Он был физически здесь, в тепле и безопасности, но мыслями — там, в холодных, продуваемых сквозняками коридорах «Олимпа». Он думал о ней. О той, что смотрела на него не с подобострастием, а с вызовом. О той, чье упрямство было похоже на редкий, дикий цветок, проросший сквозь асфальт его выверенного, предопределенного мира. Она была ошибкой в коде, сбоем в системе, живым напоминанием о том, что за пределами его трона существует что-то настоящее. Что-то, что не купить и не подчинить.
Два острова. Два одиночества. Два человека, разделенных километрами, социальными барьерами и обстоятельствами. Она — в самом сердце тьмы, сжигаемая желанием стать его светом. Он — на самой вершине, замерзающий в своем величии, и неожиданно нашедший источник тепла в самом, казалось бы, неподходящем месте.
Она думала о том, как пожертвует собой ради него.
Он думал о том, как она ворвалась в его жизнь, нарушив все правила.
И ни один из них даже не подозревал, что в эту самую минуту, их мысли, словно две одинокие кометы, летели навстречу друг другу в беззвездной вселенной их общей войны.