Глава 8: Ночные бдения
Я просыпаюсь от собственного резкого вздоха, будто меня кто-то держал под водой. Сердце колотится, выстукивая в висках одну-единственную мысль: полтора часа. Я проспала всего полтора часа за эту ночь. Больше не смогла.
Темнота в комнате густая, почти осязаемая, но она не приносит успокоения. Она приносит картинки. Яркие, обрывочные, как вспышки молнии. Артем, запертый в тесной комнате электрощитовой. Его лицо, бледное от бешенства и унижения, когда он выбирался наружу. А потом... потом его глаза, когда он смотрел на меня. Не благодарность. Не ярость. Что-то другое, сложное, чего я не могла расшифровать.
И тут же, будто по контрасту, всплывает другое воспоминание — его голос, холодный и режущий, когда он обрушил свой гнев на Галину Евгеньевну и Степана. Он сжег их. Публично. Жестоко. И вышвырнул Степана из «черного круга» как отработанный материал.
«Мне не жаль их. Мне... страшно.»
Страшно не за себя. Эта мысль пронзает меня с новой силой, заставляя сесть на кровати и обхватить колени дрожащими руками. Мне страшно за него. За Артема.
До сегодняшнего дня это были игры. Подставки, пакости, даже эта истерзанная курица — все это было частью войны за территорию, за статус. Но сегодня кто-то перешел черту. Кто-то запер его. В темноте. Один на один с его собственными демонами.
А что, если в следующий раз они не просто запрут? Что, если решат, что проще убрать его? Навсегда. Убрать того, кто стоит у них на пути. Мысли оступаются в самое темное, и я представляю его... не дышащим. Где-нибудь в подвале, в заброшенном классе, в том же электрощите.
От этой картины по спине бегут ледяные мурашки, и меня начинает трясти. Я встаю, подхожу к окну и упираюсь лбом в холодное стекло. За окном — спящая, безмятежная академия. Но я знаю, что эта безмятежность обманчива. Где-то здесь, за этими стенами, бродят те, кто ненавидит его достаточно, чтобы пойти на все.
Горбин обещал сообщить имена. Но будет ли это достаточно быстро? И что я смогу сделать, даже если узнаю?
Я остаюсь у окна до самого рассвета, наблюдая, как ночь медленно отступает, уступая место серому, безрадостному утру. Страх за него не уходит. Он поселился во мне, тяжелым, холодным камнем на душе. Война перешла на новый уровень. И я, сама того не желая, оказалась в самом ее эпицентре.
Вдруг тишину разрезал резкий, электронный писк. Я вздрогнула, сердце на секунду замерло, а затем рванулось в бешеной гонке. Телефон на прикроватном столике светился призрачным синим светом. Рука сама потянулась к нему, пальцы дрожали.
Сообщение. От Кирилла Горбина.
Ни приветствия, ни лишних слов. Только две фамилии. Четкие, безжалостные, как приговор.
«Игнатьев и Маркин.»
Воздух вырвался из легких с шипящим звуком. Мир поплыл. Я не дышала, уставившись в эти два имени, которые горели на экране, выжигая сетчатку.
«Игнатьев и Маркин. Егор и Ян.»
Это они.
Мое сердце не просто упало в пятки — оно провалилось куда-то в бездну, оставив после себя ледяную, сияющую пустоту. В висках застучало, в ушах поднялся оглушительный шум.
«Как я не догадалась? Глупая, слепая дура!»
Воспоминания снова нахлынули на меня волной, складываясь в идеальную, ядовитую мозаику. Их странное, довольное молчание после стычки в коридоре. Самодовольные взгляды, которыми они обменивались. Ощущение, что они знают что-то такое, чего не знаю я. Они не просто радовались, что Ян дал отпор. Они ликовали, потому что их план сработал. Они заманили его в ловушку, спровоцировав на конфликт, а потом... заперли. Унизили по-настоящему.
Ян. Его голубые глаза, в которых я видела боль и принципы. Его рассказ о несправедливости. И все это время... все это время за его маской праведного гнева скрывалась такая жестокость? Такое холодное, расчетливое желание уничтожить?
И Егор. Молчаливый, наблюдающий Егор с его аналитическим взглядом. Конечно, это его почерк. Просчитать слабость, найти уязвимое место, нажать на нужные кнопки. Он — мозг. Ян — кулак. И сердце... а где было мое сердце в этот момент? Оно разбивалось о ледяную глыбу предательства.
Я сидела на кровати, сжимая телефон в онемевших пальцах, и смотрела в предрассветную тьму. Враги оказались не там, где я их ждала. Они были за моим столом. Они делились со мной бутербродами. Они называли меня своей. А я, как дура, верила.
Эта ночь не закончилась. Она тянулась, бесконечная и мучительная, пока я перебирала в голове обрывки фраз, искала нужные слова. Что я скажу им?
«Как вы могли?»
Звучало наивно и выдавало мою осведомленность, сближенность с врагом. Каждое возможное предложение казалось либо слабым, либо предательским.
И как только за окном посветлело, я сорвалась с кровати. Механически собрала волосы в тугой, небрежный пучок, словно пыталась упрятать в него все свои мысли. Умылась ледяной водой, но она не смыла тяжесть с век. Натянула первую попавшуюся одежду — темные джинсы и просторный свитер, ставший моей униформой невидимости.
В столовой я села одна, в самом углу. Ложка с овсянкой казалась неподъемной. Я не могла есть, представляя, как они, Ян и Егор, завтракают где-то здесь же, с такими же невинными лицами. В голову лезли черные мысли: Что с ними сделают? Новоженин, конечно, отчитает. Но Кошман... Он не простит. Он никогда не прощает. Расскажет отцу? Тогда их вышвырнут из академии без лишних слов. Или... или он захочет расправиться сам? Остаться здесь, чтобы методично, жестоко уничтожить их? Мысль о мести Артема была почти так же пугающа, как и сам поступок парней.
Я отодвинула тарелку с почти нетронутой едой и вышла в коридор, чувствуя пустоту и в желудке, и в душе.
И тут я увидела их.
Возле доски объявлений, спиной ко мне, стояли два знакомых силуэта. Ян и Егор. Они что-то тихо обсуждали, и со спины казались всего лишь учениками, проверяющими расписание.
И все внутри во мне сжалось, а затем выпрямилось в стальной прут. Момент настал. Бежать было некуда.
Я сделала глубокий вдох и решительно зашагала к ним. Каждый шаг отдавался гулким стуком в тишине пустого коридора. Они еще не слышали меня, не видели. Но я шла. Чтобы посмотреть в глаза тем, кого считала друзьями. И чтобы узнать, способна ли я сама смотреть в глаза предательству.
Я подошла к ним сзади, и всё внутри меня застыло. Вид их спин, таких беззаботных, таких... нормальных, вызвал прилив такой ярости, что потемнело в глазах. Я не думала. Рука сама взметнулась, и я толкнула Яна в плечо, заставив его резко обернуться.
На его лице расцветала улыбка — лучезарная, радостная, будто он был счастлив меня видеть. И этот свет был такой фальшивой, такой ядовитой, что моя ладонь сама нашла его щеку.
Звук пощечины был негромким, но оглушительным в звенящей тишине коридора. Улыбка на лице Яна погасла, словно ее и не было. Его глаза, широко распахнутые, смотрели на меня с шоком и непониманием.
— Что вы наделали? — мой голос дрожал, но я впивала ногти в ладони, пытаясь взять себя в руки. Самое главное — ни словом, ни взглядом не выдать, что я думаю о нем. — Хотя бы о последствиях подумали для начала? Вас же отчислят с огромным позором!
Ян продолжал смотреть на меня, держась за покрасневшую щеку. В его глазах плескалось смятение, а затем проступил холодный, острый страх.
— Откуда... откуда ты знаешь? — прошептал он, и в его голосе не было ни капли прежней уверенности.
Презрение поднялось у меня в горле горьким комом.
— От верблюда, идиоты, — выдохнула я, с силой выталкивая из себя слова. — Все уже в курсе о вашей выходке. И жить вам осталось пару часов, если не минут.
Их лица... они изменились мгновенно. С самодовольной маски сорвало все — и торжество, и уверенность. Осталась лишь голая, животная паника. Ян побледнел так, что веснушки на его носу стали казаться черными точками. Его взгляд метнулся к Егору, ища поддержки, ответа. А Егор... он не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к чему-то в пустом пространстве перед собой, но я видела, как напряглись его скулы и как быстро задвигался кадык. Он всё просчитывал, и сейчас его компьютер давал сбой, не находя ни одного благоприятного исхода.
Они стояли передо мной — не герои-мстители, не борцы за справедливость, а просто два напуганных до смерти мальчишки, осознавших, что их игра зашла слишком далеко. И от этого зрелища мне стало не легче. Только хуже. Потому что я видела их страх, и часть меня всё ещё помнила, что они — мои друзья. Или, по крайней мере, были ими.
Только я увидела, как паника окончательно исказила их лица, как сзади на меня набросилась тень. Чьи-то сильные руки сдавили меня, прижали к твердому, горячему телу. Я почувствовала полную обездвиженность, запах чужого парфюма и тепла сквозь ткань. Прежде чем крик вырвался из горла, ладонь грубо легла на мой рот, заглушая любой звук.
И в этот миг, за долю секунды до того, как я начала вырываться, мои глаза застыли на жуткой картине передо мной.
Из-за поворота, как призраки возмездия, вышли Кошман и Березкин. Ни слова. Ни крика. Только холодная, отточенная ярость. Артем, не сводя горящего взгляда с Яна, с размаху врезал ему кулаком в лицо. Тот звук — глухой, влажный хруст. А Березкин, могучий и неповоротливый, в это же время обрушил свой кулак на челюсть Егора.
От ужаса сердце замерло. Я зажмурилась, инстинктивно пытаясь спрятаться от этого зрелища, и в тот же миг по густому, сладковатому запаху парфюма поняла — сзади меня держит Кирилл Горбин.
Яростная энергия ударила в голову. Я резко приподняла заднюю ногу и изо всех сил ударила ногой назад, в пах. Раздался сдавленный, животный стон. Хватка ослабла, и я вырвалась, как ошпаренная.
Не думая, на чистом адреналине, я сделала подножку Березкину, который уже заносил руку для второго удара по Егору. Тот, неповоротливый, как огромный медведь, с грохотом рухнул на бок, на мгновение отвлекая внимание.
Этой секунды хватило Егору. Он не убежал. С окровавленным ртом и бешеными глазами он рванулся вперед, отчаянно отбиваясь.
А я уже мчалась к Артему. Он снова занес руку над Яном, который стоял на коленях, кровь из его носа и разбитой губы текла ручьем, заливая белоснежный свитер алыми, уродливыми пятнами.
— Хватит! — крикнула я, не своим голосом, и в последний момент, прежде чем его кулак обрушился вниз, я перехватила его руку в воздухе.
Она была твердой, как сталь, и вся дрожала от невыплеснутой ярости. Он резко обернулся ко мне, и его взгляд... в нем не было ничего человеческого. Только чистая, бездонная ярость. Лицо искажено гримасой гнева, глаза горят, словно угли.
— Пусти, — его голос был низким, хриплым рыком, полным такой ненависти, что по коже побежали мурашки.
Я не отпускала его руку, чувствуя, как мои собственные пальцы коченеют. Мы стояли так — он, источник разрушения, и я, жалкая преграда, — среди хаоса, под аккомпанемент хриплых вздохов и звуков драки. И в его взгляде я читала не только ярость на них, но и ярость на меня. За то, что я посмела встать у него на пути.
Воздух между нами трещал от ненависти.
— Что ты делаешь? — прошептала я, чтобы слышали только мы. Звук собственного голоса был чужим, умоляющим. — Ты выше этого. Им всё воздастся. Как и тебе, в свое время. Уходи, Артем. Просто уходи.
Его взгляд, еще секунду назад бывший слепой яростью, дрогнул. Что-то в нем сломалось, сместилось. Гнев не исчез, но отступил, и в глубине его темных зрачков я увидела нечто неуловимое — усталость? Растерянность? Или то самое сострадание, которое он так яростно отрицал.
Он наклонился ко мне так близко, что его дыхание смешалось с моим.
— Только ради тебя, — прошептал он так тихо, что слова едва долетели до меня, но каждое из них впилось в память, как раскаленная игла.
«Ради меня.»
Мое сердце совершило странный, болезненный кульбит — не от страха, а от чего-то острого и запретного. Оно екнуло, отозвавшись на эти слова странной вибрацией, которую я не могла и не хотела признавать.
Он выпрямился, и маска снова сползла на его лицо, но уже потрескавшаяся. Он провел рукой по лбу, смахивая выступивший пот, и бросил через плечо, уже громче, для своих:
— Повторим, когда её не будет с ними.
Я знала, что он врет. Знала по тому, как он не смог удержать мой взгляд. По тому, как его голос дрогнул на слове «повторим». Он не станет этого делать. Не сейчас. Или... или я снова была слишком наивна? Вдруг это была лишь уловка, чтобы заставить меня отступить?
Березкин, постанывая, поднялся с пола и, бросив на нас злобный взгляд, поплелся за Артемом. Последним уходил Горбин. Он прихрамывал, лицо его было бледным и искаженным от боли. Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было ни злобы, ни упрека — лишь удивление и что-то похожее на обиду. Мне вдруг до смерти стало жаль его за тот удар. Я хотела крикнуть «прости!», но слова застряли в горле. Не при них. Не при Яне и Егоре.
Я повернулась к ним. Они сидели на холодном полу, прислонившись к стене. Два избитых, окровавленных мальчишки. Ян, с его испачканным свитером, и Егор, с опухшей губой.
«Слегонца», — с горькой иронией подумала я. Они получили ровно столько, чтобы понять, но недостаточно, чтобы сломаться.
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой. Усталость от их ненависти, от его гнева, от этой бесконечной войны, в которой я разрывалась между двумя фронтами.
— Опять двадцать пять, — прошептала я в тишину коридора, не зная, кому адресованы эти слова — им, ему или самой себе.
После того как я отвела их в лазарет, а оттуда — в их комнату, я наконец-то смогла выдохнуть и отправиться к себе. Ноги были ватными, каждая мышца ныла от напряжения. В голове стоял оглушительный гул, в котором смешались хруст костей, шепот Артема и тихие стоны Яна.
Я шла по пустынному коридору и чувствовала, как на меня давит невыносимая тяжесть. Усталость была не просто физической. Я устала от всего этого. От этой войны, от постоянного выбора, от необходимости быть настороне каждую секунду.
Еще пару месяцев назад я ломала голову, как же влиться в это сумасшедшее место? А теперь я его неотъемлемая часть. Я — мячик, который метается между двумя командами. И если раньше мне казалось, что «Белый круг» — это светлая сторона, добро, справедливость, то теперь... Теперь я не видела добра здесь от слова совсем. Где его найти, когда твои союзники способны на такую жестокость, а твой враг... твой враг шепчет тебе «только ради тебя» и смотрит на тебя с состраданием? Мир перевернулся с ног на голову, и я потеряла все ориентиры.
Я уже почти подошла к своей двери, уставившись в пол, как вдруг нос уловил знакомый, сладковатый запах. Малина и бергамот. Дорогие духи, которые она обожала.
«Диана.»
Сердце рванулось вперед, опережая тело. Вся усталость, все отчаяние мгновенно отступили, уступив место одной простой, ясной мысли: она здесь. Я не одна.
Я дернула ручку и влетела в комнату как ошпаренная.
— Диана! — выдохнула я, и голос мой сорвался на полуслове.
Она стояла прямо посреди комнаты, лицом ко мне, но не смотрела на меня. Ее взгляд был прикован к смятому листку бумаги в ее руках. Ее лицо, обычно такое оживленное и выразительное, было бледным и неподвижным.
Мое радостное выражение лица, готовое вот-вот выплеснуться потоком слов, застыло и медленно поползло вниз, как маска из расплавленного воска. В груди что-то холодное и тяжелое оборвалось и упало в пустоту. Я медленно, как в кошмаре, сделала шаг вперед, потом еще один.
Мои опасения оправдались. Это была та самая записка. Та самая, с двумя предложениями, которые я сжала в комок и в порыве ярости швырнула под кровать Дианы. Та самая, которую я так и не убрала, закружившись в водовороте последующих событий.
«Спасибо за ночку. Кошман.»
Диана медленно подняла на меня взгляд. В ее васильковых глазах не было ни любопытства, ни догадок. Там бушевала буря — шок, предательство и жгучая, невысказанная ярость.
— Ты... — ее голос был хриплым, срывающимся на шепот, но каждое слово било с силой крика, — Спала с Кошманом?!
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и уродливые. Комната, которая секунду назад казалась спасением, вдруг сжалась до размеров клетки.
Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Как же всё исказить и вывернуть наизнанку можно всего одной фразой. Как одним смятым клочком бумаги можно разрушить всё.
— Нет! Нет! Диана, нет! — слова вырвались из меня отчаянным, почти истеричным потоком. — Просто... Да, он ночевал здесь, но у нас ничего не было! Клянусь!
Она свернула записку в тугой комок и с силой швырнула в меня. Он мягко ударил меня в грудь и отскочил на пол.
— Конечно, — ее голос звенел от ядовитого сарказма, — может, еще о детских травмах разговаривали здесь при свечах? Целовались под луной?
От ее слов стало физически больно. Потому что это правда было так. И в ее устах это звучало до смешного, до боли глупо и наивно. Как сцена из плохого романтического фильма, а не как наша запутанная, грязная реальность.
Она бросила на меня обиженный, преданный взгляд, полный слез, которые она отказывалась проливать.
— Я всё объясню, — тихо, почти умоляюще, сказала я, делая шаг к ней. — Просто послушай меня, ладно? Дай мне шанс.
Она резко отвернулась от меня, с силой захлопнув крышку своего чемодана. Затем схватила первый попавшийся под руку предмет — пышный, шелестящий сверток — и швырнула его в мою сторону.
— На, — бросила она, не глядя на меня.
Я поймала сверток. Ткань была прохладной и скользкой. Я развернула его. В руках у меня оказалось бальное платье. Нежное, воздушное, цвета шампанского.
— Зачем оно мне? — пробормотала я, не понимая.
— На бал с Кошманом пойдешь, — обиженно, с вызовом кинула она, безжалостно вонзая нож в самое больное место.
И в этот момент я поняла. Поняла, что все мои оправдания сейчас будут звучать как ложь. Что ее обида и ревность заглушат любые разумные доводы. Стена выросла между нами мгновенно, и я была не в силах ее пробить.
Воздух в комнате стал густым и невыносимым. Я медленно положила платье на свою кровать.
— Хорошо, — тихо сказала я, глядя на ее напряженную спину. — Когда захочешь меня выслушать... маякни.
Я развернулась и вышла из комнаты, оставив ее одну с ее чемоданами, обидой и тем смятым клочком бумаги, который лежал на полу, как свидетель моего, как ей казалось, предательства. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.
До ночи я просидела в библиотеке, пытаясь уткнуться в пожелтевшие страницы старых романов. Герои в них любили друг друга страстно, но на расстоянии, обмениваясь многозначительными взглядами и пламенными речами, ни разу за всю книгу не коснувшись друг друга. Это казалось таким странным, таким нереальным. Но после всего, что происходило со мной в «Северном Олимпе», странным и нереальным казалось всё, а нормального не осталось вовсе.
Я с силой захлопнула книгу. Звук эхом разнесся по пустому читальному залу. Было уже поздно. Я потушила свет и вышла в коридор, чувствуя себя выжатой, как лимон.
Путь до спального корпуса пролегал через первый этаж. Влажная ночная прохлада витала в воздухе, и я куталась в свой свитер, торопясь добраться до кровати и наконец забыться. И вот, проходя мимо одной из дверей в спальном крыле, я замерла.
Она была открыта. Всего на пару сантиметров, но в идеальной симметрии и порядке «Олимпа» это выглядело вопиющим нарушением. Я бы, наверное, не обратила внимания, если бы не мимолетный проблеск, мелькнувший из щели — не электрический свет, а тусклое, желтоватое мерцание, словно от свечи или старой лампы.
Любопытство, этот вечный спутник всех моих бед, снова пересилило осторожность. Я медленно, стараясь не скрипеть петлями, приоткрыла дверь чуть шире и заглянула внутрь.
Комната была пуста. Вернее, это была не комната в привычном понимании. Она была почти лишена мебели, если не считать пару старых, покрытых пылью стульев в углу. Но это было не главное. Прямо напротив входа, в дальней стене, зиял проем. И не дверной, а словно пролом, ведущий вниз, в темноту. Оттуда тянуло запахом сырого камня, старой пыли и чего-то еще... металлического, едкого.
Спуск был не крутой, а в виде узкой, уходящей под уклон каменной лестницы. Снизу доносился тот самый тусклый, колеблющийся свет, отбрасывающий на стены причудливые, пляшущие тени.
«Что-то вроде тайного хода?» — пронеслось в голове.
Сердце застучало чаще. Это было не просто заброшенное помещение. Это было что-то другое. Что-то скрытое. И этот свет внизу говорил о том, что там кто-то есть. Или что-то.
Я замерла на пороге, разрываясь между желанием отступить, убежать назад, в свой относительно безопасный мир, и непреодолимым импульсом шагнуть вперед, в эту тайну. Ведь все ответы, все нити, связывающие заговоры «Белого круга», ночные исчезновения и саму душу этого места, наверняка были скрыты где-то здесь, в этих подземных лабиринтах.
Любопытство — проклятое, неудержимое, снова пересилило всякий инстинкт самосохранения. Я решила спуститься. Хотя бы на несколько ступенек, чтобы разглядеть, что же там происходит.
Я ступила на первую каменную ступень, потом на вторую, прижимаясь к прохладной, влажной стене. Я была тенью, беззвучно скользящей вглубь тайны. И вот, протиснувшись чуть дальше, я замерла. Сердце не просто ушло в пятки — оно оборвалось и рухнуло куда-то в бездну.
Передо мной открылось зрелище, от которого кровь стыла в жилах. На полу заброшенного подвала, выложенного грубым камнем, была мелом очерчена идеальная пентаграмма с шестью углами. Вокруг нее горели десятки свечей, их колеблющиеся язычки отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. И на каждом луче звезды, скрестив ноги, сидели они. Мои «друзья». Ян, Егор, Данил, Кира, Маша... и Диана. Моя Диана, которая должна была злиться на меня в нашей комнате.
«Воссоединение», — с иронией, граничащей с ужасом, пронеслось у меня в голове.
И тут я стала свидетелем разговора, который перевернул все с ног на голову.
— Она с ним спит, — голос Дианы прозвучал холодно и отчужденно. Она достала из кармана тот самый смятый сверток с запиской Кошмана и швырнула его в центр пентаграммы, как жертвоприношение.
В воздухе повисло тяжелое молчание. И тут раздался голос Егора:
— Это же отлично.
Все головы повернулись к нему с одинаковым выражением — как на слабоумного.
— В плане, что она сможет быть нашим тайным агентом, — невозмутимо продолжил он, и его слова прозвучали как приговор.
Кира, ее лицо в свете свечей казалось высеченным изо льда, медленно кивнула.
— Ты прав, — произнесла она, и каждый ее звук был отточен, как лезвие. — Нужно как можно быстрее посвятить ее в наш узкий круг официально. Пока этот идиот Кошман не прибрал ее к себе. Она отличный инструмент.
«Инструмент?!»
Слово ударило в висок с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Вся наша дружба, наши разговоры, поддержка — все это было ложью? Я была для них всего лишь... инструментом? Пешкой в их игре?
От шока моя нога непроизвольно соскользнула со ступеньки. Раздался резкий, предательский шорох, громкий, как выстрел, в звенящей тишине подвала.
Шесть пар глаз мгновенно поднялись и уставились прямо в мою темноту. В мою сторону. В лицо Егора, всегда такого невозмутимого, на секунду прокрался шок. Маша вскрикнула.
«Меня заметили!»
Адреналин ударил в голову. Я рванулась наверх, не видя ничего перед собой, сердце колотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Я вылетела в коридор, не оглядываясь, и помчалась к своей комнате. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, я повернула ключ, прислонилась к дереву и скатилась на пол, тяжело дыша.
— Что это, блять, снова было?! — прошептала я в кромешную тишину комнаты, чувствуя, как по щекам текут слезы бессилия, предательства и леденящего ужаса.
Они не были борцами за справедливость. Они были сектой. А я — их полезным идиотом. И теперь они знали, что я все видела.