Глава 7: Пленник собственного трона
Утро было тихим и солнечным. Лучи, еще не жаркие, а лишь золотистые, пробивались в полупустую столовую, освещая кружащиеся в них пылинки. Я сидела одна, доедая йогурт, и настроение у меня было на удивление сносным. Неприятный осадок от «кровавой» воды в трубах и тревожных каникул потихоньку рассеивался. Завтра должна была вернуться Диана, и мысль о том, что у меня наконец-то появится возможность выговориться, сбросить накопившееся, согревала изнутри. Я уже представляла, как мы забьемся в нашу комнату, и я, как сумасшедшая, буду рассказывать ей про ночной разговор с Кошманом, про записку и про ту мерзость, что текла из крана.
С этими легкими мыслями я вышла в коридор, направляясь к входу спального корпуса. И тут же застыла, как вкопанная.
Картина, открывшаяся мне, вышибла весь воздух из легких и разом уничтожила утреннее спокойствие.
Прямо посередине широкого, освещенного солнцем коридора стоял Артем Кошман. Спиной ко мне. Но я видела главное: в его занесенной руке он с силой держал за шиворот Яна. Пальцы Артема впились в ткань его футболки, так что на спине образовался тугой комок. Ян, обычно такой уверенный и спокойный, стоял, сгорбившись, его лицо было бледным, а в глазах читалась не столько злость, сколько шок и унижение. Он даже не пытался вырваться.
— Повтори, — голос Кошмана был не громким, но низким и звенящим, как натянутая струна. — Повтори, что ты только что сказал, ботаник.
Ян молчал, стиснув зубы. Он смотрел куда-то мимо плеча Артема, и его взгляд вдруг встретился с моим. В его глазах мелькнуло что-то — не просьба о помощи, а скорее досада, что я это вижу.
Я не знала, что делать. Кричать? Звать на помощь? Но коридор был пуст. Все, кто остался на каникулах, либо спали, либо прятались по углам. Я стояла в нескольких шагах, завороженная этой сценой насилия, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это была та самая ярость, которую я видела в нем у шкафчиков, но теперь она была направлена не на меня. И от этого было еще страшнее.
Я рванула вперёд, не думая ни о чём, кроме того, чтобы остановить это. Моё тело само вклинилось в пороховую атмосферу между ними, заставив Артема инстинктивно разжать пальцы. Ян, внезапно освобождённый, отшатнулся, поправляя смятую ткань на груди. Его дыхание было тяжёлым, а щёки горели от унижения.
— В чём дело, Кошман?! — выпалила я, вставая перед ним как щит.
И тут произошло странное. При виде меня гневная маска на лице Артема дрогнула. Ярость в его глазах не угасла, но отступила, уступив место холодному, шокированному осознанию. Он смотрел на меня так, будто я была призраком, явившимся в самый неподходящий момент. Его взгляд скользнул по моему лицу, и в нём мелькнуло что-то неуловимое — досада? Смущение?
Ян тоже пришёл в себя. Он выпрямился, сглатывая, и потёр покрасневшую шею. Его взгляд, полный благодарности и одновременного сожаления, встретился с моим. Он молча кивнул, давая понять, что всё в порядке, или, по крайней мере, что худшее позади.
Напряжение в воздухе всё ещё висело тяжёлым покрывалом, но его характер изменился. Теперь это была не чистая агрессия, а неловкое, трёхстороннее противостояние. Артем больше не смотрел на Яна как на добычу. Его внимание теперь было приковано ко мне, и в его взгляде читался немой вопрос:
«Ты что, совсем сумасшедшая?»
Он медленно опустил руку, которую всё ещё держал наготове.
— Это не твоё дело, Воронцова, — произнёс он, но уже без прежней ядовитости. В его голосе сквозили усталость и раздражение. — Не лезь не в свои проблемы.
— Когда один человек хватает другого посреди коридора, это проблема всех, — парировала я, не отводя взгляда.
Артем фыркнул, но не стал спорить. Он бросил последний колкий взгляд на Яна.
— Считай, тебе повезло, — бросил он ему и, развернувшись, тяжёлыми шагами направился прочь, оставив нас с Яном в звенящей тишине опустевшего коридора.
Я повернулась к Яну. Адреналин все еще пульсировал у меня в висках, а в груди колотилось сердце. Он стоял, тяжело дыша, его пальцы нервно теребили помятый воротник.
— Что произошло? — выдохнула я, не в силах сдержать тревогу.
Он провел рукой по лицу, сметая с него и пот, и остатки ярости. Его взгляд, обычно такой ясный, был мутным от гнева.
— Я не сдержался, — его голос прозвучал хрипло, он сглотнул, будто ему было физически больно говорить. — Обозвал его... гадким самовлюбленным ебланом.
От этих слов, таких грубых и несвойственных обычно сдержанному Яну, у меня перехватило дыхание. Это было не просто оскорбление. Это был выброс долго копившейся ненависти, та самая, что я видела в его глазах у озера, но теперь вырвавшаяся наружу со всей силой.
— Боже, Ян... — прошептала я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Прямо в лицо?
Он кивнул, сжав кулаки. В его позе читалась не только злость, но и отчаянная решимость человека, перешедшего рамки.
— Он проходил мимо. Услышал, как я говорю с Новожениным о воде. Сказал, что мы, «ботаники», слишком много о себе возомнили. Что нам бы сидеть тихо в своей ракушке. — Ян замолкает, его челюсть напрягается. — А потом... потом он сказал, что если мы не прекратим, то пожалеем. Назвал тебя... — он запинается, его взгляд становится виноватым, — ...испорченной принцессой, которая ищет внимания.
И всё. Этого было достаточно. Чаша его терпения переполнилась. Он сказал то, что думал. Прямо здесь, в пустом коридоре, без поддержки «белого круга», один на один с самым опасным человеком в Академии.
Теперь я понимала шок в глазах Артема. Это был не просто выпад. Это было тотальное уничтожение всех масок и условностей. И я была тому причиной. Мои действия, мое присутствие довели Яна до этой точки.
— Идем, — говорю я тихо, снова чувствуя тяжесть ответственности. — Тебе нельзя здесь оставаться.
Мы идем по коридору, и тишина вокруг кажется звенящей. Но теперь я знаю — эта тишина обманчива. Она предвещает бурю. И мы оба только что подлили масла в огонь.
Наступило обеденное время. Столовая потихоньку заполнялась оставшимися учениками, гул голосов нарастал. Я присела за стол, где уже сидели Ян и Егор. Они молчали, но в их позах, в легких ухмылках, скрывавшихся в уголках губ, читалось странное, почти злорадное удовлетворение. Словно они сделали что-то очень важное и достойное. Я списала это на утренний инцидент — возможно, они просто радовались, что Ян дал отпор Кошману.
Но потом мой взгляд скользнул к столу «черного круга». И я замерла. Они сидели все вместе — Горбин, Березов, Романов, — но их группа казалась незавершенной, пустой. Во главе стола, на месте, которое по праву принадлежало ему, никого не было.
Я пробежалась глазами по столовой еще раз, быстрее, внимательнее. Вглядывалась в лица у раздачи, у окон, в дальние углы. Его нигде не было. Артем Кошман исчез.
Мои глаза невольно встретились с взглядом Кирилла Горбина. Он сидел, откровенно уставившись на меня. В его глазах не было обычной насмешки или флирта. Было что-то другое — тревога? Немое вопрошание? Он как будто хотел что-то сказать, спросить. Я смущенно отвела взгляд, сердце учащенно забилось. Я не была готова к этому разговору.
«Почему его нет?» — заструился в голове навязчивый вопрос. — «Он что, испугался? Испугался своей уязвимости после той перепалки с Яном? Понял, что его броня дала трещину?»
И тут же волна гнева накатила на меня, смывая все тревоги.
«Да боже правый! Он же назвал меня... «испорченной принцессой, которая ищет внимания». После всего! После того как я приютила его в своей комнате, слушала его жалкие оправдания, видела его напуганным! После того как сама рассказала ему о своем отце!»
Жаркая обида сдавила горло. Он — последняя тварь. Беспринципный, самовлюбленный скот, не способный ни на каплю благодарности или простого человеческого понимания.
«Я должна перестать волноваться о нем!» — приказала я себе, с силой впиваясь вилкой в безвкусный картофель. — «Он не стоит и выеденного яйца. Пусть пропадает. Мне все равно.»
Но почему-то этот внутренний монолог не принес облегчения. Только оставил во рту горький привкус и щемящее чувство, что что-то идет не так. Что-то очень и очень не так.
Обед закончился. Я шла по пустынному коридору первого этажа спального корпуса, направляясь к лестнице, стараясь выбросить из головы все тревожные мысли. Но покой оказался недолгим. Чьи-то быстрые шаги нагнали меня, и я обернулась, чтобы столкнуться взглядом с Кириллом Горбиным. И снова, как и в столовой, его лицо было искажено беспокойством, а в глазах читалась откровенная паника.
— Кирилл? — удивилась я, останавливаясь.
— Да, красавица, — он выдохнул, пропуская мимо ушей привычное фамильярное обращение. — Слушай, ты не видела Артема?
— Артема? — я подняла бровь, делая удивленное лицо. — Разве ты не должен об этом знать? Вы же не разлей вода. Или, может, поссорились?
— Нет-нет, у нас всё хорошо, — он нервно провел рукой по волосам, сбивая их еще сильнее. — Просто у него через пару минут встреча с кое-кем, а я не могу его найти. Нигде. Телефон не берет.
Во мне что-то екнуло. Тревога, которую я пыталась подавить, снова подняла голову. Но тут же вспомнились его слова: «испорченная принцесса». Обида, острая и жгучая, пересилила беспокойство.
— Понятия не имею, где его носят черти, — я пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал максимально равнодушно. — Может, около зеркала? Любуется своим отражением?
Кирилл отшатнулся, будто я его ударила. Его удивление было искренним.
— С чего ты такая злая? — прямо спросил он, вглядываясь в мое лицо.
Я почувствовала, как по щекам разливается краска. Стыд за свою резкость смешался с гневом. Он прав, я злая. Но он не знает, почему.
— Как найдешь своего дружка, обязательно спроси, — бросила я через плечо и, не дожидаясь ответа, развернулась и зашагала прочь, к лестнице.
Я чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый и недоумевающий. Мне было мучительно стыдно за свое поведение, за эту дешевую колкость. Но в то же время я спрашивала себя: а сколько можно? Сколько можно терпеть его оскорбления и при этом испытывать к нему что-то, отдаленно напоминающее беспокойство? Я шла наверх, и с каждым шагом чувство стыда отступало, уступая место твердой, холодной решимости. С меня хватит.
Я зашла в комнату, сбросила обувь и упала на кровать, чувствуя, как напряжение дня тяжелым грузом давит на плечи. Я только закрыла глаза, как вдруг оглушительно затрезвонил телефон.
Ярость, кипевшая во мне после разговора с Горбиным, вырвалась наружу. Я схватила трубку, даже не взглянув на экран.
— Что надо?! — отрезала я, и голос прозвучал хрипло и резко.
В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался голос. Тихий, немного усталый, но такой родной, что у меня перехватило дыхание.
— Лерка? Это ты, дочка?
Сердце куда-то провалилось, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Я села на кровати, сжимая трубку так, что пальцы побелели.
— Папа? Это... это ты? Ты где? Что случилось?
Его голос дрогнул, в нем слышались слезы и облегчение:
— Дома, родная. Дома. Меня... меня выпустили. Оправдали. Все обвинения сняли.
Я не могла вымолвить ни слова, по лицу потекли слезы, но я даже не пыталась их смахнуть:
— Как... Как это возможно?
Отец тяжело вздохнул:
— Ты помнишь, я говорил, что нужно искать правду, а не идти на сделку? Оказалось, я был прав. Нашлись... нашлись люди, которые помогли. И дядя Костя, отец твоего одноклассника, вложил немало сил и средств. Представляешь? Он поверил в мою невиновность.
Слово «одноклассник» прозвучало для меня как удар грома. Дядя Костя. Отец Артема. Тот самый человек, которого его сын так боится и ненавидит... Спас моего отца.
Я пыталась говорить, но из горла вырывались только рыдания:
— Пап... Я... счастлива.
Его голос стал мягким, каким он был до того, как все рухнуло:
— Я тоже, зайка. Я тоже. Скоро увидимся, обещаю. Держись там, моя сильная девочка.
Он положил трубку, а я еще долго сидела, прижав телефон к груди, и рыдала. Рыдала от счастья, от облегчения, от свалившейся с плеч тяжести. Мой отец был свободен. И в этом, как ни парадоксально, была заслуга семьи Кошманов. И я не знала, что теперь чувствовать.
День, начавшийся так нервно, неожиданно пошел на лад. После звонка отца мир заиграл новыми красками. Даже стыд за свою резкость с Горбиным отступил, растворившись в ликующем чувстве освобождения. Настроение выровнялось, и я наконец смогла по-настоящему вздохнуть.
Правда, один раздражающий фактор всё же был. На первом этаже, прямо под моей комнатой, кто-то постоянно скребся. Я сначала подумала, не решили ли жильцы снизу сделать перестановку? Хотя странно, в разгар вечера.
На ужине Кошмана снова не было. И, признаться, его отсутствие доставляло мне тихое удовольствие. То же самое читалось и на лицах Яна с Егором. Они были расслаблены, даже слегка торжественны. Никто не мозолил глаза, не нагнетал обстановку. Всё было... спокойно.
Но с приближением ночи тишина стала звенящей. И этот проклятый скрежет из-под пола не прекращался. Он был настойчивым, металлическим, будто кто-то царапал железо о бетон. Я лежала, уставившись в потолок, и размышляла, кто же всё-таки живет подо мной?
И тут до меня дошло. Подо мной никто не живет.
Холодок пробежал по спине. Там находится электрощитовая. Запертая техническая комната. Мысли сразу понеслись в сторону проблем с электричеством — искрение, короткое замыкание... Может, там крыса завелась? Но звук был слишком громким и целенаправленным для грызуна.
«Надо позвать кого-то из старших» — пронеслось в голове. Но затем я передумала. Поднимется шум, прибежит охрана, а окажется, что это ерунда какая-то. Выглядеть паникершей совсем не хотелось. Да и взрослые, с их вечными совещаниями, только раздуют из мухи слона.
Решено. Я схватила телефон, включила фонарик и, натянув поверх пижамы толстовку, бесшумно выскользнула из комнаты. Я проверю сама. Быстренько загляну, и если ничего страшного — вернусь спать. Всё просто.
Я аккуратно спустилась по лестнице, луч фонарика выхватывал из мрака пыльные углы и серые стены. В тишине ночи каждый мой шаг отдавался гулким эхом. Я шла на звук, прислушиваясь к навязчивому скрежету, доносящемуся из глубины коридора.
И вдруг под мягкой подошвой моего тапка раздался оглушительный в тишине хруст. Я вздрогнула и опустила фонарик.
На полу, в пыли, лежал и был теперь разломан пополам знакомый значок — герб «Северного Олимпа» с гордой надписью «Президент Академии».
Меня бросило в жар. Кровь отхлынула от лица, а сердце заколотилось с бешеной силой.
«А что если?..» — мысль пронеслась, острая и леденящая. — «А что если скребется не грызун? Что если там... человек?»
Я мгновенно подняла обломки значка, дрожащими пальцами сделала снимок и отправила Горбину. Сообщение набрала почти на автомате:
«Кажется, я знаю, где твой друг».
Подбежав к массивной двери электрощитовой, я убедилась — звук стал гораздо громче. Оттуда доносилось не просто скрежетание, а глухие, отчаянные удары, будто кто-то пытался выломать дверь изнутри.
Я изо всех сил дернула ручки. Замок не поддался. Неудивительно.
Прижавшись ухом к холодному металлу, я крикнула:
— Кошман? Ты там?
Из-за двери донесся нечленораздельный, хриплый звук. Жуткое, сдавленное хрипение, полное паники и бессилия. Наверное, это было «да». Вряд ли за такой толстой дверью можно было разобрать слова.
Оглянувшись по сторонам в поисках чего-то тяжелого, чтобы выбить замок, я в отчаянии снова уперлась руками в дверь.
— Держись! — крикнула я, не зная, слышит ли он. — Сейчас... Сейчас что-нибудь придумаем!
Время будто замедлилось. Каждый удар из-за двери отдавался в висках. Нужно было действовать, а не стоять столбом. Взрослые? Они не успеют. Охрана? Слишком долго.
И тут взгляд упал на мои волосы, собранные в низкий хвост. Три простые металлические шпильки, державшие непослушные пряди. Без лишних раздумий я выдернула их. Тяжелые волны темных волн упали на плечи и лицо, загораживая обзор, но сейчас это не имело значения.
Пальцы, дрожащие от адреналина, сложили три шпильки вместе, согнули их в нужных местах, пытаясь повторить смутно угадывающуюся форму ключа. Я посветила фонариком в замочную скважину, пытаясь разглядеть механизм.
— Господи, лишь бы открылась... — прошептала я, вставляя самодельный инструмент в скважину.
Поворот. Сопротивление. Еще один, с большим усилием. И тогда раздался тот самый, долгожданный щелчок, оглушительно громкий в этой звенящей тишине.
Дверь подалась, и я, чуть не падая вперед, распахнула ее. Поток затхлого, пыльного воздуха ударил в лицо. Я подняла дрожащую руку с телефоном, направляя луч фонаря в густую, непроглядную темноту комнаты.
Луч выхватил из мрака сначала бетонный пол, запыленные стены с паутиной... а затем... он упал на фигуру, прижавшуюся в дальнем углу.
Луч фонаря вырвал из тьмы не просто фигуру. Он вырвал самую суть страха и беспомощности.
Артем сидел на корточках в самом углу, поджав ноги, словно пытался стать как можно меньше. Его одежда была в пыли, одна рука сжимала противоположный локоть, и все его тело мелко, предательски дрожало. Но самое страшное были его глаза. Широко раскрытые, они отражали луч моего фонаря, и в них не было ни капли привычной надменности, ни злобы, ни уверенности. Только чистое, животное отчаяние. Заброшенный щенок, загнанный в ловушку, именно такой взгляд.
И тогда он поднял голову. И увидел меня.
Это невозможно описать словами. Это была не просто смена выражения. Это было... преображение. Словно в него вдохнули жизнь. Тень, накрывавшая его черты, рассеялась. В глазах, еще секунду назад пустых, вспыхнула искра — сначала недоверия, затем шока, а потом... облегчения, такого всепоглощающего, что его все тело обмякло. Он словно заново родился в тот самый миг, и его первым вздохом в новой жизни было мое присутствие.
Я не говорила ни слова. Просто подошла, протянула руку. Он смотрел на нее, будто на чудо, затем его пальцы — холодные, все еще дрожащие — сомкнулись вокруг моей ладони с такой силой, будто я была единственным якорем в бушующем море. Я помогла ему подняться, чувствуя, как он едва держится на ногах, и молча, не выпуская его руки, повела его из этой темной, душной ловушки обратно в свет.
Это было до невозможности иронично. Я, Валерия Воронцова, главный враг «черного круга» по собственному определению, только что спасла его короля из заточения. Абсурд ситуации давил на виски, но не было времени его осмыслить.
Едва мы с Артемом, он все еще шатаясь, переступили порог электрощитовой, в коридоре появился знакомый силуэт. Кирилл Горбин. Его лицо было бледным от ужаса, но, увидев Артема, оно исказилось смесью облегчения и ярости.
Артем мгновенно отпустил мою руку, будто обжегшись. Их встреча была красноречивее любых слов — они бросились друг к другу и схватились в крепком, почти отчаянном объятии. В этом жесте было столько братской преданности, что у меня на мгновение сжалось сердце.
Но тут произошло нечто странное. Артем резко отстранился. Его взгляд, еще минуту назад полный уязвимости, загорелся новым, холодным огнем. Он повернулся к стене, где рядом с дверью электрощитовой была еще одна, ничем не примечательная дверь. Видимо, это была жилая комната.
Он ринулся к ней и с силой распахнул, тут же щелкая выключателем.
Я застыла на месте, а Горбин издал удивленный возглас.
В ярком свете обнажилась сцена, от которой у меня перехватило дыхание. На узкой кровати, под одним одеялом, полуголые, лежали Степан Романов и Галина Евгеньевна. Они мгновенно встрепенулись, заслоняясь от света, их лица исказились шоком и страхом.
И тут Артем взорвался. Его голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал с такой ледяной яростью, что по коже побежали мурашки.
— Ты реально идиот помешанный или что? — он буквально выплюнул слова в сторону Степана. — Я весь день просидел в комнате за стеной, пытаясь до тебя достучаться, а ты вместо этого... — его взгляд с отвращением скользнул по учительнице, — ...весь день трахал училку, не обращая никакого внимания?!
Галина Евгеньевна, алая от стыда, начала лихорадочно одеваться, стараясь не смотреть ни на кого.
— Правильно, — прошипел Артем, следя за ее движениями. — Вали отсюда по своему желанию. Все равно я заставлю, чтобы тебя уволили. Позор.
Затем его взгляд, тяжелый и беспощадный, снова упал на Степана, который сидел, опустив голову, с одеялом на коленях.
— А ты... — голос Кошмана стал тише, но от этого лишь опаснее, — ...больше не состоишь в «черном круге». Идиот.
Он развернулся и, не глядя ни на кого, пошел прочь по коридору, оставив за собой гробовую тишину, разбитую лишь всхлипываниями Галины Евгеньевны и тяжелым дыханием Степана. Я стояла, все еще не в силах пошевелиться, понимая, что только что стала свидетелем не просто скандала, а крушения сразу нескольких жизней.
Через пару минут коридор заполнился людьми. Заявился Новоженин, за ним — несколько охранников, перепуганные учителя и физрук Ульянов, чье обычно ироничное лицо было серьезным. Воздух сгустился от напряжения.
Новоженин, бледный как полотно, нервно затягивался сигаретой, не обращая внимания на то, что мы были в помещении. Он пытался сохранить маску самообладания, но трепещущие пальцы выдавали его панику.
И тут на него обрушился шквал. Артем, все еще бледный, с пылью на одежде, но уже не беспомощный, а яростный, подошел вплотную к директору.
— Не Академия, а сборище мусора и позора! — его голос, хриплый от крика в заточении, резал слух, не оставляя места для возражений. В его глазах горела такая первобытная ярость и злость, что я не видела в нем никогда. — Когда отец узнает об этом, тебе пизда, Алешенька!
Он выражался без всяких рамок приличия, но, черт возьми, его можно было понять. На его месте я бы тоже верещала.
Новоженин попытался вставить слово, его голос дрожал, выдавая подобострастие:
— Кошман, прошу, не надо докладывать отцу... Давай обсудим это как цивилизованные люди.
— Ах, не надо?! — Артем фыркнул, и в его смехе не было ни капли веселья. — А если бы Воронцова не нашла меня, вы бы и дальше сидели, сложа руки, в своих кабинетах, придумывая, как вам тут хорошо?
— Мы сможем договориться, прошу вас... — Новоженин протянул руки в жесте, полном отчаяния.
— Договориться? — Артем изобразил преувеличенное удивление. — О чем? Об очередном новом статусе в Академии? О плюшках в виде хороших оценок? — Он сделал паузу, и его голос стал ядовито-сладким. — Или, может, булочку с маком дадите? Чтобы я забыл, как меня, президента этого зверинца, забыли и оставили умирать, пока мой же «друг» развлекался с училкой за стенкой?
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Новоженин не нашел что ответить. Он просто стоял, куря свою сигарету, а в его глазах читалось одно — животный страх. Страх перед гневом отца Кошмана. Страх потерять все.
А Артем стоял перед ним, дрожа от ярости, но уже не жертва, а обвинитель. И впервые за все время я увидела в нем не просто мажора-задиру, а человека, чья власть была настоящей, пусть и полученной по наследству. И эта власть только что обрушилась на голову директора, сметая все на своем пути.
Меня подтрясывало. Адреналин, который гнал меня вперед, когда нужно было спасать Кошмана, отступил, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях. Сцена с унижением Новоженина, крики, гнев — всё это было слишком громко, слишком грубо для ночной тишины.
Рядом со мной стоял Кирилл. Его внимание переключилось с Артема на меня. Он заметил мое состояние — бледность, возможно, и трясущиеся руки.
— Пошли, — сказал он тихо, без привычного подтрунивания. Его голос был усталым, но твердым. — Я провожу тебя спать. Дальше сами разберемся, а девичьим ушам такое слушать не обязательно.
В другой ситуации я бы, наверное, возмутилась этой полупрезрительной опеке. Но сейчас его слова показались единственно разумными. Мне действительно нужно было уйти от этого хаоса.
— Да, пошли, — просто кивнула я.
Мы молча поднялись по лестнице. Тишина между нами была не неловкой, а, скорее, уставшей — той, что наступает после общей бури. У моей двери я остановилась, порылась в кармане и достала сломанный значок президента Академии.
— Вот, — протянула я его Кириллу. Пластик был холодным на ощупь. — Напиши мне, когда гнев Артема спадет. И... скажи, кто это сделал.
Я должна была знать. Знать, кто запер его там, кто довел до этой ярости.
Кирилл взял обломки, сжал их в кулаке и коротко кивнул.
— Договорились.
Больше не было нужды в словах. Я повернулась, открыла дверь и зашла в свою комнату. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая шум и ярость коридора. Я прислонилась к дереву, закрыла глаза и выдохнула, чувствуя, как дрожь понемногу уходит, сменяясь тяжелой, оглушающей усталостью.
«Всё закончилось хорошо», — прошептала я сама себе, пытаясь в это поверить.
Но где-то в глубине души шевелилось понимание, что ничего не закончилось. Наоборот, что-то только началось. И когда гнев Артема спадет, нас ждут новые, куда более серьезные последствия.