Глава 6: Красные реки
Ровно в полночь вибрация телефона разрезала тишину пустой комнаты. Диана уехала, и от этого одиночество стало особенно гулким. Сообщение было кратким и без обратного адреса, но я знала, от кого оно.
«Балкон. Сейчас.»
Сердце отозвалось частым, тревожным стуком. Я накинула плед, словно доспехи, и вышла.
Он стоял у перил, освещённый призрачным светом луны. Силуэт напряжённый, спина прямая. Сигарета в его руке тлела ровным алым угольком, а дым медленно растворялся в морозном воздухе. Он не обернулся, когда я подошла и встала рядом, сохраняя дистанцию в полшага.
Его голос низкий, без предисловий:
— Ты пришла. Думал, проигнорируешь.
— Когда царь зовёт, отказываться не принято. Или это приглашение было просьбой?
Артем наконец поворачивает голову, его взгляд тяжёлый и пристальный:
— Сегодня в столовой. Кофе. — он делает паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Это было намеренно.
Он сказал это не как вопрос, а как приговор. Сомнений не оставалось.
— Не у всех твоя координация. Случайность. — сказала я, пытаясь сохранить равнодушие.
Артем коротко и беззвучно усмехается мне в лицо:
— Не ври мне. Я видел, как ты смотрела. За мгновение до этого. Ты знала, что сделаешь. — Его голос становится тише, но твёрже. — За что?
Мои кулаки сжались под пледом:
— Может, просто надоело быть мишенью. Или ты думаешь, я должна молча сносить твои взгляды и намёки?
Сигарета заканчивается, он выкидывает окурок и поворачивается ко мне полностью. Его тень накрывает меня:
— Я думаю, что ты единственный человек здесь, кто не просто сносит. Ты отвечаешь. Сначала ударом. Теперь... детским садом. — он изучает моё лицо. — Почему? Чего ты хочешь добиться?
— Чтобы ты отстал. Чтобы ты просто перестал.
Внезапно его выражение лица меняется, гнев сменяется холодным любопытством:
— Но это же скучно. Все остальные... они предсказуемы. А ты... — он делает шаг ближе. — Ты как игра, правила которой я не понимаю. И мне это... интересно.
— Я не твоя игрушка.
Его губы снова растягиваются в усмешке:
— В этом-то и дело. Все остальные — игрушки. А ты... — он внимательно смотрит на меня. — Ты противник. И я предупреждаю тебя в последний раз. Следующий выпад... и правила нашей игры станут гораздо жёстче. Поняла?
Он не уходит. Вместо этого достает новую сигарету из пачки, а затем снова подносит её к губам, зажигает, и алая точка вспыхивает в темноте. Его взгляд снова устремляется на луну, будто в ней он ищет ответы.
Он выдыхает дым, голос ровный, но в нем слышится сталь:
— Ты подрываешь мой статус президента. Ты в курсе? Это из-за тебя эта убитая курица. Никто не смел переходить мне дорогу, но после твоей пощечины люди поняли, что могут мне противостоять.
Мой плед больше не кажется защитой, его слова бьют точнее любого обвинения:
— И это правильно. Разве ты играешь по правилам? Твой статус... Он купленный. Есть в этой Академии люди, которые заслуживают его больше, чем ты.
Он медленно поворачивает голову. Лунный свет скользит по его скулам, и на его губах играет та самая усмешка, которая сводит меня с ума — одновременно надменная и уставшая.
— Правда? Так считаешь?
— Я это знаю. Ты правишь не потому, что сильнее или умнее. А потому, что твой папа купил для тебя этот трон. И все это знают. Просто боятся сказать это вслух.
— И ты решила стать их голосом? Маленькой героиней, которая свергнет тирана? — он качает головой, и в его глазах мелькает что-то, похожее на разочарование. — Наивно. Ты просто дала им повод. Повод для вот этого. — он резким жестом указывает в сторону, будто за стенами академии все еще лежит тот самый труп курицы. — Ты думаешь, они хотят справедливости? Они хотят хаоса. А ты... ты стала их спичкой.
Он снова затягивается, и дым смешивается с паром от его дыхания.
— Мой статус купленный? Возможно. Но он мой. И я его удержу. Против всех. Включая тебя. Запомни, Воронцова, — его голос становится тише, но от этого лишь опаснее, — в этой игре ты либо смотришь, либо играешь по моим правилам. Третьего не дано.
Его пальцы снова скользят к пачке, доставая третью сигарету. Этот ритуал, кажется, единственное, что держит его в равновесии. Но я не выдерживаю. Слишком много напряжения, слишком много невысказанного. Я делаю резкое, «нечаянное» движение, задеваю его локоть. Сигарета выпадает из его пальцев, описывает в воздухе дугу и безнадежно плюхается в темную лужу внизу.
Он замирает на секунду, а затем медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах — не просто ярость. В них горит что-то первобытное, почти животное.
Артем сквозь стиснутые зубы, голос низкий и звенящий:
— Когда ты... перестанешь всё портить?
Но ему не суждено получить ответ. Из дальнего конца коридора доносятся четкие, мерные шаги. Звук каблуков, отдающийся эхом в ночной тишине. Артем замирает, его глаза расширяются, и в них я снова вижу чистую, неприкрытую панику.
Он шепчет, срываясь от напряжения:
— Меня не должны видеть здесь! И уж тем более... нас с тобой вместе!
— Тише! Успокойся!
Инстинкт срабатывает быстрее мысли. Я резко дергаю его за собой, через порог, в темноту своей комнаты, и захлопываю дверь. Сама я зайти не успеваю. Дверь щелкает прямо перед моим носом, и я остаюсь стоять в коридоре, лицом к лицу с приближающейся фигурой.
Петрова. Воспитательница. Ее лицо, освещенное тусклым светом ночника, выражает скорее усталую досаду, чем гнев.
— Воронцова? Что ты здесь делаешь в такое время?
— Извините, мне не спится. Вышла подышать... свежим воздухом. Но я уже ухожу. — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Я молюсь всем богам, чтобы она не учуяла запах дыма, который, кажется, витает вокруг меня как призрак. Петрова пристально смотрит на меня несколько секунд, ее взгляд скользит по моему лицу, по запертой двери. Затем она просто фыркает.
— И чтобы я больше не видела тебя за дверью после отбоя. Понятно?
— Понятно.
Я поворачиваюсь, дрожащими руками открываю дверь и проваливаюсь внутрь, плотно прикрыв её за собой. Сердце колотится где-то в горле. Я прислоняюсь к дереву, закрываю глаза и слушаю, как ее шаги медленно удаляются.
Только тогда я оборачиваюсь. Комната погружена в полумрак, и в его центре, как статуя, стоит Артем. Он смотрит на меня, и на его лице застыла смесь ярости и неловкости.
— И как мне теперь выйти? — разводя руками, спросил он.
— В смысле? Она же сейчас уйдет. Подождешь немного и...
Артем перебивает, качая головой:
— Ты плохо знаешь Петрову. Если она кого-то видела в ночи, значит, она будет сторожить. Она может часами сидеть напротив комнаты и смотреть в глазок. Она помешана на дисциплине.
Он говорит это с такой уверенностью, что у меня в животе появляется тяжелый камень.
Я смотрю на пустую, аккуратно застеленную кровать Дианы:
— Ну... ничего не поделаешь. Переночуешь тут. На кровати Дианы.
В воздухе повисает гробовая тишина. Мы смотрим друг на друга — заклятые враги, запертые в одной комнате на всю ночь. Его взгляд медленно скользит по кровати, затем возвращается ко мне. В его глазах уже нет паники. Теперь там читается нечто иное — мрачная ирония и осознание полнейшего абсурда ситуации.
Мы уже который час сидим в кромешной тьме, каждый на своей кровати, разделенные всего парой метров и целой пропастью молчания. Воздух густой, как кисель, от невысказанных слов и напряжения. Я смотрю в потолок, хотя в темноте не видно ничего, только чувствую, как взгляд Артема будто прожигает меня насквозь. Он не спит. Я это знаю по его дыханию — ровному, но слишком контролируемому.
На циферблате часов светятся цифры: 3:07.
И вдруг его голос разрывает тишину, грубый от долгого молчания:
— Спишь?
— Нет, — выдыхаю я, даже не думая врать.
Пауза становится еще тяжелее, еще плотнее. И тогда он задает тот самый вопрос, от которого у меня перехватывает дыхание и все внутри сжимается в ледяной ком:
— Почему твой отец за решеткой?
Я не двигаюсь, не дышу. Он знает. Конечно, он знает. У него, наверное, есть досье на каждого в этой академии. Но слышать это вслух... это больно. Унизительно.
И странное дело — может, от усталости, может, от этого ночного безумия, когда мы с ним заперты в одной клетке, — слова начинают вырываться сами, тихо, почти шёпотом, будто признаваясь не ему, а темноте.
— Его подставили, — начинаю я, и голос мой звучит хрипло. — У него был бизнес. Небольшой, но свой. Партнер... тот, кого он считал другом. Он взял крупный кредит, подставил отца как поручителя, а потом... исчез. Деньги испарились. Банк подал в суд.
Я зажмуриваюсь, но перед глазами снова те самые картины: отец, посеревший лицом, разговаривающий с юристами; мама, плачущая в спальне; запах страха в нашем доме.
— Отца обвинили в мошенничестве. Говорили, что он всё подстроил. Что он знал. Но он не знал... Он был просто слишком доверчивым. Слишком честным для их игр.
Я замолкаю, глотая ком в горле. В тишине слышно, как Артем переворачивается на бок, лицом ко мне. Я не вижу его выражения, но чувствую его внимание, острое, как бритва.
— И всё? — наконец произносит он. Его голос лишен насмешки. В нём что-то другое. Непонятное.
— Нет, не всё, — срывается с моих губ с горькой усмешкой. — Чтобы смягчить приговор, он должен был признать вину. Согласиться на сделку со следствием. Но он... не стал. Он сказал, что не будет лгать. Даже ради свободы.
Я поворачиваю голову в его сторону, в темноту, где он сидит.
— Вот и всё. Идеалист, который предпочел тюрьму лжи. А мы с мамой... мы остались с долгами. С клеймом. И вот я здесь... по «особой квоте». Подачка для неблагополучных.
Я жду. Жду колкости, язвительного замечания, чего-то, что вернет нас на привычные рельсы вражды. Но в ответ — лишь тишина. Такая оглушительная, что слышно, как бьется мое сердце. А потом — скрип его кровати, и снова тишина. Он не говорит ничего. Но в этой тишине есть что-то новое. Что-то, чего между нами еще не было. И от этого становится еще страшнее.
Его вопрос повисает в темноте, такой же неожиданный, как и предыдущий:
— Какие у вас взаимоотношения с отцом?
Я закрываю глаза, и в памяти всплывают образы, теплые и острые одновременно. Я перебираю их, как старые фотографии.
— Я единственный и желанный ребенок, — начинаю я тихо, и голос сам смягчается от этих воспоминаний. — Папа... он относился ко мне как к маленькой принцессе. Нет, даже лучше. Как к наследнице его престола. Он брал меня с собой в офис, сажал в свое кресло, говорил: «Смотри, Лерка, всё это когда-нибудь будет твоим». Он учил меня не бояться, верил в меня... — Голос срывается. — А теперь он там, а я здесь. И его «престол» развалился в пыль.
Я жду, что он скажет что-то циничное, перевернет мои воспоминания, выставит их наивными. Но он молчит. И в этой тишине рождается его ответ, такой тихий, что я почти не слышу.
— А вот мой отец... — он делает паузу, и в его голосе слышится что-то неуловимое, почти неузнаваемое. — Меня не любит.
Я фыркаю, отбрасывая его слова, как нелепую шутку:
— Брось. Ты живешь с отличным мужчиной. Дядя Костя никогда не казался мне плохим отцом. Когда он был у нас, он уделял много внимания не столько работе, как мне. Всегда спрашивал, как дела, шутил...
Артем издает короткий, сухой звук, больше похожий на горькую усмешку, чем на смех.
— Вот именно, — его голос становится жестким, язвительным, возвращая нас на привычную территорию вражды, но теперь она кажется хрупкой, как тонкий лед. — Отец хотел доченьку. Милую, послушную куклу, которую можно наряжать и показывать гостям. А получил... меня.
Эти слова, сказанные в кромешной тьме, падают между нами с весом настоящей боли. И внезапно его высокомерие, его жестокость, его потребность все контролировать обретают новое, жуткое измерение. Это не просто привилегии избалованного мажора. Это щит. И, возможно, крик о помощи того самого мальчика, которого так и не полюбил его отец.
Его слова повисают в воздухе, тяжелые и обжигающие.
«Отец хотел доченьку. А получил... меня».
В этой фразе — целая жизнь, вывернутая наизнанку. Внезапно его дворец, его власть, его маска тирана кажутся не монолитом, а карточным домиком, построенным на зыбком песке отцовского равнодушия.
Тишина становится невыносимой. Я не могу оставить это просто так. Не сейчас, не здесь, в этой странной ночной исповеди:
— И что? Ты решил, что станешь тем, кого он хочет видеть? Идеальным солдатом без эмоций? Чтобы он наконец... что? Обратил на тебя внимание? Увидел в тебе не сына, а успешный проект?
Я слышу, как он резко поворачивается на кровати, слышу его сдавленное дыхание. Я задела живую нить.
Артем заговорил сквозь зубы, с опасной мягкостью:
— Ты ничего не понимаешь, Воронцова. Не лезь не в свое дело.
— А чье же оно? Ты сам начал этот разговор. Ты спросил про моего отца. Думал, моя история вызовет у тебя брезгливость? А твоя... твоя вызывает жалость, Кошман.
Артем вскакивает с кровати, его тень в темноте кажется огромной:
— Я не нуждаюсь в твоей жалости! Ни в чьей!
— А в чем тогда? В страхе? Это то, что заполняет пустоту? Потому что это проще, да? Напугать всех вокруг, чем признаться, что тебе самому больно и одиноко?
Он замирает. В темноте я не вижу его лица, но чувствую, как его ярость натыкается на что-то, с чем он не знает, как бороться — на прямое, безжалостное сочувствие.
Его голос срывается, в нем слышна усталость, граничащая с изнеможением:
— Заткнись... Просто заткнись.
Он говорит это без прежней силы. Почти умоляюще.
— Ладно. Не буду. Но знаешь что... Мой папа, сидя в тюрьме, на последнем свидании сказал мне одну вещь. Он сказал: «Лерка, самое страшное — это не ошибиться. Самое страшное — это прожить чужую жизнь, пытаясь доказать что-то тем, кому ты на самом деле не нужен».
Я замолкаю. Слова отца звучат в тишине, находя неожиданный отклик в этой абсурдной ситуации.
Артем, после долгой паузы, его голос приглушен, он снова садится на кровать:
— Твой отец... болтун.
Но в его словах нет прежней язвительности. Есть усталое признание. Мы снова погружаемся в молчание, но теперь оно другое. Не враждебное, а тяжелое, общее. Как будто мы оба, каждый со своей болью, сидим по разные стороны баррикады и вдруг увидели, что баррикада эта — общая. И от этого не становится легче. Становится... сложнее. Потому что врага ненавидеть просто. А человека, чью боль ты понимаешь, — нет.
Сон пришел неожиданно, как обморок, поглотив и напряжение, и тягостную тишину после нашего разговора. Я провалилась в черную, бездонную яму, где не было ни Артема Кошмана, ни «белого круга», ни мертвых кур — только тишина и забвение.
Утро наступило резко и безжалостно. Я открыла глаза, и сознание вернулось ко мне тяжелым, липким грузом. Все тело ломило, словно я провела ночь не в кровати, а на голом полу. Я с трудом привстала на локтях, провела ладонью по лицу, смахивая остатки сна, и потянулась к телефону. 10:17.
И тут до меня дошло. Тишина. Слишком громкая тишина.
Мой взгляд метнулся на кровать Дианы. Она была пуста. Идеально застелена, подушка взбита — ни единого намека на то, что там кто-то спал. Я резко обернулась к двери. Она была плотно закрыта. Ни щелчка, ни скрипа.
Сердце на мгновение екнуло, запутавшись в странной смеси облегчения и... разочарования? Нет, не разочарования. Пустоты. После той ночи, того разговора, его внезапное бесследное исчезновение казалось... неестественным.
И тут я заметила. На моем прикроватном столике, там, где вечером лежала книга, теперь лежал смятый огрызок бумаги. Простой, из блокнота в клетку. Я схватила его и развернула.
Почерк был узнаваемым — резким, угловатым, с сильным нажимом, будто автор вдавливал буквы в бумагу с неким раздражением.
«Спасибо за ночку. Кошман.»
Я уставилась на эти слова, ощущая, как по щекам разливается горячая волна. «Ночку»? Какую еще «ночку»? Это звучало так... фамильярно. Так панибратски. Будто мы провели время за чаем и приятной беседой, а не сидели в темноте, выворачивая друг перед другом свои самые больные души.
— Идиот, — прошипела я сквозь зубы, сжимая бумажку в кулаке так, что костяшки побелели.
Я резко разжала пальцы, и смятый комок упал на пол, покатился и исчез под кроватью Дианы.
«Выброшу потом», — мелькнула мысль, но я уже знала, что не буду. Не сейчас. Слишком много всего случилось, чтобы просто выкинуть этот абсурдный артефакт нашей странной ночи.
С трудом оторвав себя от кровати, я поплелась в ванную. Отражение в зеркале было помятым и уставшим. Темные круги под глазами, запекшиеся губы. Я умылась ледяной водой, пока кожа не загорелась, пытаясь смыть и остатки сна, и навязчивые воспоминания о ночном разговоре. Потом собрала волосы в тугой, низкий хвост — так, чтобы ни одна прядь не лезла в лицо. Натянула свои самые старые, выцветшие серые спортивки и просторную белую толстовку, в которой можно было спрятаться с головой.
Одетая, почти что закамуфлированная под обычного человека, я выдвинулась в столовую. Скоро уже обед. Мир за стенами комнаты продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что прошедшая ночь перевернула что-то с ног на голову. А у меня под кроватью лежало тому доказательство — смятый клочок бумаги с двумя предложениями, которые изменили все. Или ничего. Я еще сама не поняла.
Зайдя в столовую, я ощутила странную пустоту. Несколько человек, оставшихся на каникулах, сидели поодиночке, уткнувшись в телефоны. Воздух пах сладковатой кашей и одиночеством. Я прошла к раздаче, где повариха, женщина с усталыми глазами, наложила мне в тарелку вязкую рисовую кашу, липкий коржик и налила компот из сухофруктов.
— Засоня, — покачала она головой, но беззлобно. — Подъем-то какой поздний. Может, уже обождешь до обеда? Все равно скоро подавать.
— Спасибо, не надо, — пробормотала я, забирая поднос. Мысль о том, чтобы сидеть здесь за обедом, когда столы заполнятся шумными учениками, вызывала тошноту. Мне хотелось лишь одного — забиться в свою комнату, натянуть одеяло с головой, заварить крепкий чай и уткнуться в книгу, в чужой вымышленный мир, где нет ни «белых кругов», ни «черных», ни смятых записок от заклятых врагов. Каникулы тихо подходили к концу, и каждый час уединения был на вес золота.
Я быстро, почти не чувствуя вкуса, проглотила кашу, от коржика отломила пару кусочков и выпила компот, ощущая, как сладкая кислота обжигает горло. Оставив поднос на мойке, я поспешно ретировалась из столовой.
Идя по пустынному коридору, я наткнулась на неожиданную суету. Директор, Алексей Новоженин, в своем безупречном костюме, но с растрепанным, казалось, с утра видом, метался у входа в учительскую. Он что-то быстро говорил по телефону, его обычно румяное лицо было бледным, а жесты — резкими и нервозными.
— ...да, я понимаю! Но вы обязаны быть здесь! Сегодня! До конца дня! — его голос, обычно бархатный и спокойный, срывался на высокие, почти истеричные нотки. Он заметил меня краем глаза и резко отвернулся, опустив голову, продолжая говорить в трубку уже шепотом, но от этого его паника казалась еще более зловещей.
Я замедлила шаг, стараясь не привлекать внимания. Что могло так вывести из равновесия всегда невозмутимого Новоженина? Возвращение учеников? Но он всегда справлялся с этим легко. Или что-то другое? Что-то, что случилось за время каникул? Или, может, то, что случилось прошлой ночью...
Легкая дрожь пробежала по спине. Я ускорила шаг, торопясь добраться до своей комнаты, до своего одеяла и книги. Но предчувствие чего-то нехорошего, тяжелого и липкого, уже начало оседать на душе.
Я уже почти добралась до спального крыла, мысленно предвкушая уединение, как из очередного поворота коридора прямо на меня выпрыгнули две стремительные фигуры. Я едва успела отпрянуть, чтобы не столкнуться. Передо мной, запыхавшиеся, с лицами, искаженными странной смесью тревоги и решимости, стояли Горбин и Кошман.
Они замерли, преградив мне путь, и их взгляды — один насмешливо-напряженный, другой мрачный и сосредоточенный — с такой интенсивностью впились в меня, словно пытались прочесть на моем лице какую-то надпись. Искали, разделяю ли я их смятение. Знаю ли я то, что знали они.
— В чем дело? — выпалила я, сердце снова застучало где-то в горле. Их нервозность была заразительной.
Кирилл открыл рот, чтобы что-то сказать, его глаза метнулись в сторону Артема, но Кошман был быстрее. Его взгляд, острый и колкий, пронзил меня.
— Открой кран и узнаешь, — бросил он сквозь зубы. В его голосе не было привычной насмешки, только холодное, обжигающее раздражение.
— Кран? — не поняла я, ошарашено глядя на него.
«Что за бред? Какие краны?»
Горбин снова попытался вставить слово, возможно, чтобы дать хоть какое-то объяснение, но Артем резко схватил его за рукав и дернул, заставив споткнуться.
— Идем, — его голос прозвучал как кнут. — Нужно со всем этим закончить.
И они понеслись дальше по коридору, оставив меня стоять в полном изумлении. Я смотрела им вслед, пока их фигуры не скрылись за поворотом. В ушах звенело от этой странной, обрывочной сцены. Взволнованный директор. Паникующие «короли» академии. И загадочная, идиотская фраза:
«Открой кран».
Тревога, которую я пыталась задавить желанием укрыться в комнате, накрыла с новой силой. Что-то шло не так. Что-то серьезное. И это «что-то» было здесь, в стенах «Олимпа», и оно, казалось, касалось всех. Даже меня.
Я медленно повернулась и побрела к своей комнате, но мысль о книге и чае уже казалась недостижимой роскошью. Любопытство, острое и беспокойное, грызло меня изнутри.
Я влетела в свою комнату, захлопнув дверь так, что стекло задрожало. Воздух в помещении был неподвижным и спертым. Прямо к ванной. Рука сама потянулась к ручке двери, холодный металл больно ударил по ладони.
«Открой кран».
Его слова звенели в ушах, смешные и зловещие одновременно. Сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим стуком. Я взялась за хромированный вентиль холодной воды. Повернула.
Сначала был обычный звук — шипение воздуха в трубах, короткий хриплый кашель системы. И тут... полилось.
Это была не вода.
Из крана, с противным, булькающим звуком, хлынула густая, мутная жидкость цвета запекшейся крови. Она была не просто красной — она была темной, почти бурой, с какими-то черными взвесями, кружащимися в ней, как пепел. Она не текла струей, а тяжело, лениво выползала из носика, густая, как сироп, и падала на белоснежную раковину с мягким, липким шлепком.
И запах... Боже, запах. Это была не просто ржавчина. Это была сладковато-медовая вонь тухлого мяса, смешанная с терпкой, железной пеной крови и чем-то еще... химическим, едким, как хлорка, но гораздо, гораздо хуже. Пахло смертью. Пахло бойней и заброшенной моргом.
Я отшатнулась, прижав ладонь ко рту. Желудок тут же взбунтовался, горло сжал спазм. Эта жижа медленно, неумолимо растекалась по раковине, заполняя ее до краев, густая и блестящая, как свежая рана. Она казалась живой, пульсирующей в такт моему бешеному сердцу. Капли, падая на кафель, оставляли жирные, алые пятна.
Это было мерзко. Максимально, первобытно мерзко. И теперь я понимала панику в глазах Кошмана. Это была не шутка. Это было послание. Или угроза. Написанная не на стене, а в самой системе жизнеобеспечения этого проклятого места. Кто-то пустил по нашим трубам эту адскую жижу. И теперь она была везде.
Уже через пару минут, не помня себя, я неслась по лестнице на третий этаж. Ноги подкашивались, а в глазах стояла та самая бурая жижа, медленно заполняющая раковину. Мне нужно было к ним. К единственным, кто, казалось, мог быть сейчас хоть каким-то якорем.
Я ворвалась в комнату Егора и Яна, едва переводя дыхание. Егора, как всегда, не было на месте. А вот Ян лежал на своей кровати, уткнувшись в книгу. Увидев мое перекошенное лицо, он мгновенно отбросил книгу и поднялся.
— Валерия? Что случилось? — его голос, обычно такой спокойный, прозвучал встревоженно. Он быстро подошел ко мне, взял за плечи и усадил на край своей кровати. — Ты вся трясешься.
Я сглотнула ком в горле, пытаясь выровнять дыхание.
— Ты видел... — я с трудом выдавила слова, — ...что бежит из крана?
Его лицо на мгновение стало понятливым, а затем расслабилось. Он даже усмехнулся, мягко и ободряюще.
— А, ты про это? — он махнул рукой, как будто отмахиваясь от надоедливой мухи. — Простая поломка. Или, наверное, кто-то просто решил нас пранкануть. Это обычная краска, смешанная с чем-то для вязкости. Почему тебя это так напугало?
Он говорил это с таким привычным, непоколебимым спокойствием, с такой уверенностью, что это просто чья-то глупая шутка. Его слова были как бальзам на мою издерганную душу. Может, он прав? Может, я просто накрутила себя после ночи с Кошманом и паники директора?
Я не выдержала. Вся напряженность, весь страх, копившиеся с прошлого вечера, вырвались наружу. Я обняла его, прижалась лбом к его плечу, вдыхая чистый, простой запах его одежды. Ни крови, ни смерти, ни химической вони — только хлопок и тепло.
— Ты прав, — прошептала я, чувствуя, как дрожь в теле понемногу стихает. — Наверное, ты прав...
Он не оттолкнул меня, просто позволил мне так сидеть, одной рукой слегка похлопывая по спине. Его молчаливая поддержка и мягкие слова помогли мне чуть-чуть расслабиться и успокоиться.
«Может, и правда, все не так страшно? Может, это просто чья-то идиотская шутка?»
Но глубоко внутри, там, где еще стоял тот смрад, шептался червячок сомнения:
«А если нет? Если Ян просто не хочет меня пугать?»