Глава 5: Слуга двух господ
Тишина в опустевшем общежитии была густой и тягучей, как мед. Солнечные лучи, бледные и холодные, лениво ползали по паркету, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе. Я растягивала это субботнее утро, словно последнюю конфету, которую жалко съесть. Позавтракала в полном одиночестве, под тиканье часов в пустой столовой, и теперь завалилась обратно в кровать, утонув в подушках и пытаясь читать. Но буквы расплывались, не желая складываться в слова. Мысли блуждали где-то далеко, и я с наслаждением ловила это состояние пустоты.
Внезапно в дверь постучали. Три отрывистых, деловых стука, прозвучавших оглушительно громко в звенящей тишине. Я нахмурилась, с неудовольствием поднявшись на локте.
«Черт. Кого угораздило притащиться сюда в разгар каникул?»
Во всем крыле, казалось, не было ни души, кроме меня. Диана укатила домой еще вчера, и я наслаждалась редким уединением.
С негромким стоном я поднялась, натянула на себя сброшенный на стул халат и, шлепая босыми ногами по холодному полу, подошла к двери. Рывком повернула ручку.
На пороге стояла Петрова Елизавета Алексеевна, наша воспитательница и преподаватель биологии. Маленькая, почти миниатюрная женщина лет тридцати, она всегда напоминала мне собранный, готовый вот-вот вспорхнуть сгусток энергии. Ее волосы, черные, как смоль, и густые, как воронье крыло, были, как всегда, распущены по плечам и отливали синевой. Они обрамляли бледное лицо с невероятно яркими, пронзительными голубыми глазами, в которых сейчас горели огоньки деловой необходимости.
— Воронцова, прекрасно, что ты на месте, — ее голос, как обычно, был быстрым и четким, без лишних предисловий. — На тебя сегодня выпало дежурство по общежитию. Задание получишь от меня.
Она протянула мне пару грубых, простеганных садовых перчаток из плотной, потрепанной ткани. Они были не новыми, в засохших комочках земли и потертостях, и пахли сыростью, черноземом и чужим потом.
— Цветники в саду и у фонтана, требуют внимания перед зимой, — пояснила она, видя мое недоуменное молчание. — Нужно все вычистить. Вырви все увядшие цветы, обязательно с корнем, не ломай. Аккуратнее. Потом свяжешь в охапку и принесешь ко мне в кабинет. Пригодятся для гербария на занятиях.
Я молча, почти на автомате, приняла этот неожиданный и не самый приятный «подарок». Грубая ткань перчаток неприятно холодила ладони.
— Хорошо, Елизавета Алексеевна, — кивнула я, не в силах найти возражений. Что еще оставалось делать?
Она ответила коротким кивком и удалилась, ее шаги быстро затихли в пустом коридоре. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и еще минуту просто стояла, сжимая в руках перчатки, глядя в пустоту. Затем, с тяжелым, обреченным вздохом, отправилась переодеваться.
Через десять минут, облаченная в старые потертые джинсы и растянутый свитер, я вышла во внутренний двор Академии. Воздух был холодным и влажным, с отчетливым привкусом осени — прелой листвы, влажной земли и далекого дыма. Тишина была абсолютной, звенящей, нарушаемой лишь редкими криками пролетающих гусей. Я побрела по гравийной дорожке к фонтану с Посейдоном. Бог морей по-прежнему воздевал к небу свой трезубец, а чаша его была сухой и уставшей, уставленной опавшими листьями.
Устроившись на корточках перед первой же клумбой, где пожухлые георгины и астры стояли, поникшие, словно приговоренные, я с отвращением натянула перчатки. Ткань неприятно заскрипела. Я ухватилась за первый толстый, одеревеневший стебель, почувствовала его упругое сопротивление, а затем — глухой хруст, когда корни поддались и вывернулись из холодной, почти мерзлой земли. Ком грязи упал мне на ботинок. Это был странно медитативный, почти варварский процесс — уничтожать то, что еще недавно было красивым. Я погрузилась в монотонный ритм: наклониться, ухватиться, дернуть, отбросить в растущую рядом кучу.
Внезапно тишину разрезали приглушенные, но уверенные голоса, доносящиеся со стороны учебного корпуса. Я инстинктивно присела ниже, сделав вид, что с особым усердием разбираюсь с корневой системой очередного георгина. Из парадных дверей вышли три мужских силуэта, резко контрастирующие с унылым осенним пейзажем.
Двоих я узнала мгновенно. Высокий и властный Артем, чья осанка даже в такой ситуации кричала о превосходстве. И рядом с ним — суетливый, чуть подобострастный директор Новоженин, жестикулирующий и что-то горячо доказывающий.
Но третий мужчина... Третий заставил мое сердце на мгновение остановиться. Он был до боли знаком, но память отказывалась выдавать имя. Высокий, статный, с широкими плечами, выдававшими регулярные занятия в спортзале. Его лицо украшали усы и аккуратная борода, выстриженные с безупречной точностью. Короткая стрижка подчеркивала волевые черты. На нем были дорогие брюки с идеальными стрелками, жилетка и накинутый сверху теплый пиджак из тонкой шерсти. На его запястье поблескивали массивные, но элегантные часы. Он излучал такую ауру денег и власти, что даже Новоженин рядом с ним казался слугой.
— ...я надеюсь, такого больше не повторится, — его голос был низким и спокойным, но каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Иначе мне придется предпринимать меры по поводу обучения моего сына здесь. Я думаю, вы не хотите терять столь... ценных людей в вашем кругу, да, Алексей Сергеевич?
Директор закивал с такой скоростью, что, казалось, его голова вот-вот оторвется.
— Конечно, Константин Ульянович! Конечно! Мы разберемся, примем все меры!
И тут меня осенило. Константин Ульянович. Отец Артема. Тот самый «дядя Костя», который когда-то приходил к нам домой, пахну дорогим парфюмом и уверенностью, и чей смех заставлял смеяться всю квартиру.
В этот момент его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по территории и остановился на мне. На моей фигурке, присевшей у грязной клумбы, в старых штанах и грязном свитере от земли.
Я инстинктивно встала с корточек, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Ноги задели кучу вырванных сорняков. Из пересохшего горла вырвался сдавленный, неуверенный звук.
— Д-дя... дядя Костя? — я поперхнулась собственным голосом и, откашлявшись, поправилась, стараясь придать себе хоть каплю достоинства. — Константин Ульянович?
Его брови поползли вверх от искреннего удивления. Он пристально всмотрелся в мое лицо, и сквозь загар и дорогой лоск в его глазах вспыхнула искорка узнавания. Его строгие черты смягчились, и он улыбнулся. Это была не та холодная улыбка, что была у его сына, а теплая, настоящая.
— Валерия? Боже мой, какая неожиданная встреча! — он сделал несколько шагов в мою сторону, и Новоженин с Артемом, ошеломленные, остались стоять сзади. — Сколько же лет мы не виделись? Пять? Шесть?
— Четыре, — выдавила я, сжимая в руках садовые перчатки. — С момента... расторжения вашего договора с моим отцом.
— Да, — его лицо на мгновение омрачилось, и он кивнул, больше себе, чем мне. — До сих пор считаю ту историю большой ошибкой. У нас с Александром были очень серьезные перспективы. Настоящий прорыв.
Тут Артем, не скрывая изумления, нахмурился и перевел взгляд с отца на меня.
— Вы... знакомы? — его голос прозвучал непривычно сбитым.
— Конечно знакомы, — Константин Ульянович ответил за меня, снова поворачиваясь ко мне. — Ее отец, Александр Воронцов, — весьма выдающийся бизнесмен и порядочный человек. У нас был совместный проект. — Он снова устремил на меня свой пронзительный взгляд, и в его глазах читалось неподдельное участие. — Как он, кстати? Как дела у него с бизнесом? Я слышал, были некоторые... трудности?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный. Все внутри меня сжалось. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются предательские слезы. Я не могла вымолвить ни слова. Мой взгляд самопроизвольно опустился и уставился в трещину на асфальте у моих ног, словно я надеялась провалиться сквозь землю. Я просто стояла, чувствуя, как жгучий стыд и горечь поднимаются по горлу, а три пары глаз — директора, Артема и его отца — пристально изучают мое молчание, которое было красноречивее любых слов.
Константин Ульянович внимательно посмотрел на мое опущенное лицо, на сжатые в комок перчатки, на всю мою жалкую, испачканную землей фигуру. Он сделал шаг вперед, закрыв меня от директора и собственного сына, и его большая, тяжелая ладонь легла мне на плечо. Прикосновение было неожиданно теплым и твердым. Он наклонился чуть ближе, и его голос опустился до доверительного, почти отеческого шепота, предназначенного только для меня.
— Неужели все так плохо? — спросил он тихо, и в его глазах читалась не праздное любопытство, а отцовская озабоченность. — Прогорел? И... где он сейчас, твой папа?
Я зажмурилась на секунду, чувствуя, как подступает ком к горлу. Потом с трудом подняла на него глаза — полные отчаяния, унижения и немой боли, которую я так долго прятала ото всех. Губы задрожали.
— В тюрьме, — выдохнула я, и это слово прозвучало оглушительно громко в тишине сада, словно я выкрикнула его на весь «Олимп».
Лицо Константина Ульяновича исказилось. Это было неподдельное, шокированное изумление. Он явно не ожидал такого.
— Давно? — его шепот стал еще тише.
— Месяц, — прошептала я в ответ, и мне показалось, что земля уходит из-под ног.
Он покачал головой, и во взгляде его мелькнуло что-то сложное — сожаление, досада, может быть, даже злость, но не на меня.
— Почему... почему сразу никто не обратился ко мне? — в его голосе прозвучало почти упрек, но не в мой адрес, а в адрес той несправедливости, что обрушилась на нашу семью. — Александр... мы же были партнерами. Я бы мог... что-то сделать.
Я лишь бессильно пожала плечами, не в силах вымолвить ни слова. Какие могли быть объяснения? Гордость? Отчаяние? Неверие в помощь?
Он сжал мое плечо сильнее, ободряюще.
— Ничего, — сказал он твердо, глядя мне прямо в глаза. — Я разберусь. Не волнуйся. Обещаю.
В этих словах была такая непоколебимая уверенность, такая сила, что на мгновение мне показалось, будто гиря, которую я тащила все эти недели, наконец-то сдвинулась с места. В груди что-то дрогнуло — хрупкий, испуганный росток надежды.
Затем он выпрямился, и его лицо снова стало непроницаемым и деловым. Он демонстративно повернулся к замершим Новоженину и Артему.
— Ну, Алексей Сергеевич, я, пожалуй, пойду, — сказал он громко, восстанавливая официальный тон. — Надеюсь на вашу бдительность.
Они обменялись короткими рукопожатиями. Константин Ульянович кивнул сыну, и тот в ответ молча склонил голову, все еще не до конца понимая происходящее.
И вот, уже отходя, Константин Ульянович обернулся и бросил через плечо фразу, которая прозвучала как приказ, как доверие и как насмешка одновременно. Он сказал ее так, чтобы слышали все:
— Присмотри здесь за Артемом, пожалуйста, Валерия. Я тебе доверяю.
Я застыла с широко раскрытыми глазами, чувствуя, как на меня уставились два шокированных взгляда — Артема и директора. Сердце бешено заколотилось. Я могла только молча кивнуть, слишком ошеломленная, чтобы найти слова.
Он ушел, его уверенные шаги быстро затихли. А я осталась стоять посреди сада, с перчатками в онемевших пальцах, под прицелом взгляда Артема, в глазах которого теперь бушевала настоящая буря — изумления, непонимания и зарождающегося гнева. Его отец только что официально поставил меня, его личного врага, в положение кого-то, кому он «доверял». Игра только что изменилась, и правила стали невероятно сложными.
Я заметила, что очистила уже всё вокруг фонтана и, не в силах больше выносить тяжести двух пар глаз — растерянно-злой Артема и подобострастно-любопытного Новоженина, — рванула вглубь сада. Я нашла новую, нетронутую клумбу, спрятанную за высокой живой изгородью, и с яростью впилась в работу. Я выдергивала пожухлые георгины с такой силой, что земля летела комьями, пачкая джинсы. Руки в земле, в царапинах, но это было лучше, чем стоять и чувствовать себя экспонатом. Я пыталась выбросить из головы всё: добрые глаза «дяди Кости», его обещание, и ту унизительную сделку, что висела между мной и Артемом дамокловым мечом.
Внезапно солнце померкло. Длинная, искаженная тень упала на клумбу прямо передо мной. Я обернулась, уже заранее зная, кого увижу.
Артем стоял в двух шагах, засунув руки в карманы своего невероятно дорогого пальто. На его лице играла та самая наглая, самодовольная усмешка, что была в день нашей первой встречи у шкафчиков. Та, что говорила:
«Я здесь бог, а ты — пыль».
— Ну что, Воронцова? — произнес он тихо, чтобы никто не услышал, как-будто нас мог кто-то подслушивать, но каждое слово долетало до меня с ледяной четкостью. — Понравилась встреча с меценатом? Уже составляешь список, что попросишь у папочки? Новый бизнес для твоего разорившегося отца? Или, может, просто денег на новые туфли? — Его взгляд брезгливо скользнул по моим поношенным кедам. — А то твои... уже поизносились.
Я с силой швырнула в корзину вырванный цветок с огромным комом земли и встала напротив Артема.
— Отстань, Кошман.
Он сделал шаг ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию. От него пахло морозным воздухом и дорогим парфюмом.
— А я вот думаю... — протянул он. — Какой там был наш уговор? «Ни слова о твоих подвигах». И знаешь, что? Уговора не было, но я всё равно не рассказал отцу, как местная благодетельница по лицу меня отхлестала. Он, кстати, парень впечатлительный. Легко мог бы и... передумать насчет помощи. Услышав, какая у него грубая и неблагодарная протеже.
Я замерла, сжимая в руке очередной стебель так сильно, что он с хрустом сломался. Я медленно подняла на него глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— К чему ты ведешь? — мой голос прозвучал хрипло.
— К простой, как мир, сделке, — без тени улыбки сказал он. — Я и дальше буду притворяться милым мальчиком и не испорчу твой... нет, — он поправился с наигранной заботой, — ваш с отцом шанс. А ты... — он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, а шепот стал обжигающим и ядовитым, — ...будешь моей собачкой.
Я отшатнулась, будто меня ударили током. В глазах потемнело от смеси животного ужаса и чистейшей ненависти.
— Что?! — это был даже не крик, а сдавленный выдох.
Он выпрямился, наслаждаясь моей реакцией, как гурман редким вином.
— Всё очень просто. Будешь бегать по моей указке — принеси-подай. Предупреждать, что против меня затевают эти твои ботаники-дружбаны. Передавать кое-какие записочки. Выполнять мелкие... поручения. В общем, станешь моими глазами и ушами в стане врага. Молча. Поняла?
— Я тебе ничего не должна, — прошипела я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как дрожь пробирается все глубже.
— О, должна! — его лицо мгновенно преобразилось. Все насмешливые черты сгладились, сменившись ледяной, беспощадной серьезностью. Взгляд стал пронзительным, как шило. — Должна за мое молчание. Или хочешь, чтобы я прямо сейчас позвонил отцу и рассказал, как «невинная» дочь его старого друга распускает руки? — Он достал из кармана телефон, его палец быстро пролистал контакты и замер над экраном, готовый нажать на вызов. — Думаешь, он захочет помогать семье, где воспитывают таких... агрессивных особ?
Сердце заколотилось в груди с такой бешеной силой, что я почувствовала его в горле. Перед глазами поплыли картинки: изможденное лицо матери, ее усталый голос в трубке:
«Нам бы хоть немного помочь, Лерочка, хоть какая-то надежда...».
Я увидела тепло и участие в глазах «дяди Кости». И поверх всего этого — торжествующее, гадкое лицо Артема, который держал всю мою жизнь, все хрупкие обломки моего мира, на кончике своего пальца, готовый в одно мгновение раздавить их.
И я почувствовала, как внутри что-то обрывается. Оборвалась та последняя, невидимая нить, на которой держалась моя гордость. То, что я так яростно защищала — свое достоинство, свою волю, — рассыпалось в прах под тяжестью этого шантажа. Осталась только пустота. Горькая, ледяная, безразличная пустота капитуляции.
Я согласилась.
Слово, которое я никогда не думала, что скажу ему. Оно вышло тихим, сдавленным, лишенным всякой воли. Просто констатация факта. Мне ничего не оставалось делать. Внутри не было ни сил, ни ресурсов для сопротивления. Только холодный, расчетливый ужас и та самая хрупкая, дрожащая надежда на помощь отцу, которую он теперь держал на ладони, готовый сжать пальцы в любой момент.
И еще одна надежда, более жалкая и эгоистичная, ютилась где-то в глубине: надежда на то, что этот самовлюбленный идиот не станет требовать самого себя, самого унизительного. Чтобы я... ложилась под него. Мысль вызвала такую волну тошноты, что я едва удержалась на ногах.
Он ухмыльнулся. Это была не улыбка, а оскал победителя, который только что загнал дичь в угол. В его глазах плясали торжествующие чертики.
— Вот и умница, — протянул он с сладкой, ядовитой снисходительностью. — Рад, что мы поняли друг друга. Ну что ж... До встречи. Буду очень ждать твоих визитов ко мне.
Он развернулся и медленно, вальяжно, как хозяин этих владений, которому никто не указ, пошел прочь. Каждый его шаг отдавался в моей голове глухим стуком, отмеряя шаги до новой, неизвестной кабалы.
А внутри меня... внутри меня все кипело.
Это была не та горячая, слепая ярость, что заставила меня дать ему пощечину. Это было что-то другое. Глухое, черное, раскаленное добела. Оно поднималось из самого нутра, сжигая все на своем пути — стыд, унижение, страх. Оно заполняло грудную клетку, сдавливая горло, и требовало выхода. Мне хотелось кричать, рвать и метать, бежать за ним и вцепиться ему в спину, доказывая, что я не собачка, что он не смеет...
Но я стояла. Неподвижно. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Я смотрела ему вслед, и в этом взгляде была вся моя ненависть, вся собранная в один сгусток. Он думал, что сломал меня. Он думал, что получил покорного раба.
Он не получил. Он получил врага, который теперь знал, что игра ведется без правил. И если уж мне суждено быть «собачкой», то я буду самой опасной, самой непредсказуемой ищейкой, которая когда-либо кусала руку кормящего хозяина. Пусть ждет моих визитов. Он еще пожалеет о каждом из них.
На следующее утро столовая на удивление не была пустой. За одним из столов сидели мы трое — я, Ян и Егор. Остальные члены «белого круга» разъехались по домам на выходные, оставив после себя сияющую пустоту. Ян, как он мне объяснил с неловкой улыбкой, остался, потому что «не хотел оставлять меня одну в этой каменной берлоге». Его преданность трогала и одновременно вызывала чувство вины. А вот Егор... Его присутствие было загадкой. Он сидел, уткнувшись в книгу, и его мотивы, как и все в нем, оставались абсолютно непонятными. Эта его непонятность была тотальной, пронизывающей каждое движение, каждый взгляд из-под спадающих на лицо волос.
Я молча ковыряла ложкой в тарелке с овсянкой, пытаясь не смотреть ни на кого. Мысли путались, возвращаясь к вчерашнему разговору в саду, к той сделке, что теперь висела на мне тяжелым свинцовым грузом.
Вдруг знакомый гул голосов у входа заставил меня вздрогнуть. В столовую вошли трое — Кошман, Горбин и Романов. Вероятно, оставшиеся по схожим с нами причинам. Горбин — потому что не хотел бросать лучшего друга, свою тень и брата. Это в нем читалось легко, в том, как он шел чуть позади Артема, всегда на полшага, всегда начеку.
А вот замысел Романова... В отличие от загадочного Егора, Степан был для меня книгой, написанной на знакомом, хоть и сложном языке. Конечно, он остался. Остался, чтобы воспользоваться опустевшими коридорами и кабинетами, чтобы провести эти дни в обществе единственного человека, который, казалось, вызывал в нем искренний интерес — Галины Евгеньевны. Его тихая, интеллектуальная одержимость преподавательницей математики была почти осязаема.
И тут мои мысли снова вернулись к Егору. Он сидел неподвижно, словно изваяние.
«Может, и он ведет тайную связь с кем-то из преподавателей?» — пронеслось в голове. Эта мысль показалась такой абсурдной, что я чуть не фыркнула.
С кем? С вечно ноющим физруком Ульяновым? Или, может, с самой Петровой? Нет, это было невозможно представить. Его холодный, аналитический ум, казалось, был выше таких земных и рискованных глупостей. Я тихо хмыкнула про себя.
Взгляд Артема, тяжелый и прицельный, нашел меня через весь зал. Он сидел, развалившись, как паук в центре своей паутины, и ленивым жестом поманил меня пальцем. Простой, унизительный жест, не оставляющий сомнений:
«Ко мне. Немедленно».
По спине пробежали мурашки. Под столом я сжала кулаки, чувствуя, как на меня уставились Ян и Егор. Ян смотрел с тревожным вопросом в глазах, Егор — с привычным холодным анализом.
— Я... сейчас вернусь, — пробормотала я, отодвигая стул. Звук его ножек о каменный пол прозвучал оглушительно громко.
Я подошла к их столу и встала прямо напротив Артема, стараясь дышать ровно. Внутри все кипело, и я попыталась вложить всю свою ненависть в один-единственный взгляд, состроив такую ядовитую гримасу, что, казалось, воздух вокруг должен был зашипеть. Смотри, урод, и запомни — я не твоя покорная служанка.
Но он даже не моргнул. Его взгляд скользнул по моему лицу с таким же интересом, с каким смотрят на бушующее за стеклом море — опасно, но не страшно. Он даже не удостоил мою попытку бунта комментарием.
— Кофе мне сделай, — буркнул он, отводя взгляд, словно я была автоматом по выдаче напитков. — Раф.
Ком в горле застрял так, что я едва смогла кивнуть.
«Конечно, раф,» — ядовито подумала я, разворачиваясь и плетясь к сияющей хромом кофемашине. — «Сладкий, нежный, для изнеженной царской особы. Может, еще и гавкнуть тебе для полного счастья?»
Я возилась с аппаратом, и до меня донесся обрывок их приглушенного разговора.
— Что ты с ней сделал? — спросил Горбин, и в его голосе слышалось неподдельное любопытство.
Артем фыркнул, и в его ответе прозвучала та самая уверенность, что сводила меня с ума:
— Приручил.
Слово «приручил» вонзилось в спину, как раскаленный нож. Внутри все перевернулось. Ненависть, черная и густая, снова закипела, выжигая остатки страха и осторожности. Я посмотрела на почти готовый, пышущий паром стакан с рафом. Нет. Такому ублюдку не положен сладкий, нежный напиток.
Я сбросила стакан, взяла новый и одним движением налила туда черного, обжигающего американо. Без сахара. Без молока. Только горькая, кипящая жидкость. На моем лице расплылась наглая, вызывающая улыбка. Пусть попробует.
Я вернулась к их столу, держа стакан. Артем смотрел куда-то в окно, явно не ожидая подвоха.
— Держите, — сказала я сладким голосом, протягивая ему кофе.
И в этот момент я «случайно» оступилась. Мой ботинок будто зацепился за ножку стула. Я сделала мелкое, но резкое движение, и темно-коричневая жидкость из стакана широкой дугой выплеснулась прямо на белоснежную, идеально отглаженную рубашку Артема.
Раздалось резкое, обжигающее шипение, и он вскочил с места с оглушительным ругательством. На его груди расползалось огромное, уродливое бурое пятно. Пар поднимался от мокрой ткани.
Я сделала глаза «как у олененка, попавшего в фары», прижала руку к груди и залепетала, полная фальшивого ужаса:
— Ой, прости! Я, кажется, споткнулась! Я так не хотела! Прости, пожалуйста!
Внутри же ликовал черный, торжествующий демон. Получи, ублюдок. Получи свою «прирученную» собачку.
Артем медленно поднял на меня взгляд. Не просто злой, а яростный. В его глазах плясали черные демоны, и я на секунду почувствовала ледяной укол страха где-то глубоко внутри. Он обшаривал мое лицо, выискивая малейшую насмешку, но я сохраняла маску невинного ужаса.
Он резко наклонился ко мне так близко, что я почувствовала запах дорогого парфюма, смешанный с едким ароматом пролитого кофе.
— В полночь, — прошипел он так тихо, что слова были похожи на ядовитый шелест змеи. — На балконе. Жди.
Он отшатнулся, с силой отпихнул стул и, не оглядываясь, направился к выходу, срывая с себя испорченную рубашку. Горбин, бросив на меня быстрый, не то осуждающий, не то восхищенный взгляд, ринулся за ним.
А Степан... Степан остался сидеть за столом. Он отрезал себе очередной кусок чизкейка, поднес вилку ко рту, и его лицо было абсолютно невозмутимым. Ни тени злости, ни удивления, ни даже простого интереса. Будто он только что наблюдал за падением листа с дерева, а не за публичным унижением своего лидера. Эта отстраненность была почти пугающей.
Я, стараясь не выдавать внутренней дрожи, вернулась к нашему столу. Ян тут же протянул мне руку, и мы с силой дали друг другу «пять». Его лицо светилось от восторга.
— Вот это да-а-а! — выдохнул он. — Ты его в очередной раз уделала!
Даже на обычно каменном лице Егора играла легкая, едва заметная улыбка удовлетворения. Он одобрительно кивнул.
Победа была сладкой, но приказ, прозвучавший шепотом, отравлял ее своей тяжестью. Полночь. Балкон.
— А с чего это он тебя вообще попросил ему подшестерить? — спросил Ян, нахмурившись. — Это же откровенный повод унизить.
Мое сердце пропустило удар. Я не могла рассказать им о «сделке». Не могла признаться, что стала его заложницей.
Я пожала плечами, делая максимально невинное и глупое лицо.
— Понятия не имею, — соврала я, глядя прямо ему в глаза. — Наверное, просто потому, что я была ближе всех к кофемашине. Или решил, что новенькая — самый легкий объект для издевательств.
Ян покачал головой, но, кажется, поверил. А я отодвинула тарелку, потому что ком в горле сделал невозможным любой прием пищи. Ликование испарилось, оставив после себя лишь липкий, холодный страх перед предстоящей полночью.