Глава 4: Первая кровь
Прошло два месяца.
Два месяца с момента моего прибытия в «Северный Олимп». Странно, но ничего апокалиптического не случилось. Никаких откровенных издевательств, подстав или ночных вылазок «черного круга» с целью мести. Иногда я ловила на себе взгляд Артема Кошмана в коридоре — тяжелый, изучающий, но лишенный той яростной злобы, которую я ожидала увидеть после пощечины. Может, он просто пожалел меня, потому что я девушка? Или, что более вероятно, я была настолько незначительна, что не стоила его усилий.
Мои отношения с «белым кругом» вошли в рутинное, почти уютное русло. Мы собирались по выходным — то в лесу, то в пустом классе, — пили чай, обсуждали учебу и сплетни. В такие моменты, окруженная их смехом и болтовней, я почти забывала об их истинной цели — о той ядовитой ненависти к Кошману, что клокотала под поверхностью. Особенно с Яном. Он был рядом. Всегда подбодрит, принесет чашку кофе, если я засыпала над учебниками, заступится, если кто-то из «черных» бросит колкость. Но дальше этой заботливой дружбы наши отношения не шли. Ни намека на то напряжение, что витало между нами у озера. Иногда мне казалось, что я это все выдумала.
Мысли прервал оглушительный гул, заполнивший школьный коридор. Последний урок перед долгожданными осенними каникулами, и все — ученики, учителя, даже стены — вибрировали от нетерпения и предвкушения свободы. Меня толкали, задевали портфелями, но я, привыкнув, лавировала в этом потоке, пока не влилась в знакомый кабинет.
Воздух здесь был тише и пах мелом и старой бумагой. Я прошла к своему излюбленному месту — первым рядом, вторая парта, прямо у окна. Отсюда открывался вид на огненные кроны осеннего леса и серую ленту дороги, уводящей в мир за стенами «Олимпа».
Мой взгляд автоматически скользнул к учительскому столу. За ним, как и всегда в последнее время, сидела Галина Евгеньевна. И, как и всегда, около нее, непринужденно облокотившись о столешницу, стоял Степан. Он что-то говорил ей тихо, наклонив голову, а она, делая вид, что проверяет журнал, улыбалась той сдержанной, чуть виноватой улыбкой, которая не предназначалась для чужих глаз.
Я уже не сомневалась. Они встречались. Это было написано в каждом их жесте, в каждом украдкой брошенном взгляде, в этой ауре тайной близости, которая витала вокруг них, несмотря на разницу в статусе. Это была опасная игра, и я, как немой свидетель, с тревогой и любопытством наблюдала за ней со своего места у окна, предчувствуя, что такая тайна не может оставаться в секрете вечно.
Воздух в классе, только что наполненный тихим флиртом и предвкушением каникул, вдруг сгустился и стал тяжелым. Я почувствовала это еще до того, как обернулась — сработал какой-то животный инстинкт. Дверь скрипнула, и в кабинет вошел он.
Артем Кошман.
Его появление было тихим, но властным, будто он не просто вошел в комнату, а присвоил ее себе. Его взгляд, темный и цепкий, мгновенно нашел меня, одинокую у окна, без прикрытия в виде Яна или Дианы. И в его глазах вспыхнула молчаливая, торжествующая мысль, которую я прочитала с пугающей четкостью:
«Вот ты и попалась. Одна, без своих дружков-ботаников».
Он не спеша двинулся вперед, и его взгляд буквально начал меня съедать. Он скользнул по моим волосам, собранным в хвост, по шее, открытой вырезом блузки, по рукам, сжатым на столе. Это был не просто взгляд. Это была медленная, унизительная процедура осмотра собственности.
Подойдя к учительскому столу, он без всякого почтения слегка ударил костяшками пальцев Степана по плечу. Тот вздрогнул и отстранился, а Галина Евгеньевна резко подняла голову, на ее лице застыла смесь раздражения и страха.
— Хватит серенады гнать, — бросил Кошман, его голос был тихим, но резал тишину, как нож. — Делом займись.
И он прошел дальше. Прямо к моей парте. Его шаги замедлились. Он проходил так близко, что рукавом его пиджака чиркнуло по краю моего стола. Он задержался на мгновение, всего на одно короткое дыхание. Я чувствовала исходящее от него тепло и запах дорогого парфюма с горьковатыми нотками. Он явно хотел что-то сказать. Я видела, как сжались мышцы его челюсти, как он мысленно перебирал слова. Но в итоге он лишь бросил на меня короткий, обещающий взгляд. «Живи. Пока».
И прошел, опустившись на парту прямо сзади меня.
Вот он, главный кошмар. В полуметре. У меня за спиной.
Мгновенно мне стало невыносимо некомфортно. Вся кожа на спине заныла, каждый нерв напрягся до предела. Я сидела с прямой, окаменевшей спиной, чувствуя его присутствие как физическое давление. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать, что он смотрит. Я чувствовала его взгляд на своем затылке — тяжелый, пристальный, неотрывный. Это было похоже на то, как если бы тебе в затылок уперли дуло пистолета. Ты не видишь его, но знаешь, что палец лежит на спусковом крючке. И любое мое движение, любой вздох казались мне сейчас опасными. Предвкушение каникул испарилось, сменившись леденящим предчувствием: эти каникулы дадут ему время что-то обдумать. И по возвращении эта пушка выстрелит.
Желание сбежать было таким острым, физическим, что ноги сами напряглись, готовые оттолкнуться от пола и понести меня прочь. Прочь от этого тяжелого, прожигающего спину взгляда. Прочь от осознания, что он дышит где-то в сантиметрах от меня, и каждый мой нерв ощущает это.
«Но нет.»
Мысль врезалась в сознание с такой жестокой ясностью, что перекрыла панику. Если я сбегу — это будет его маленькая победа. Его точка.
Я видела, как все в этой Академии ему уступают. Расступаются в коридорах, замолкают при его появлении, опускают глаза. Он привык к этому. Он этого ждал. И я... я не буду одной из них. Не сегодня. Не после всего.
«Пора показать этому гадкому утенку его настоящее место.»
Какая-то странная, холодная храбрость наполнила меня, поднявшись из самой глубины, оттуда, где копились месяцы унижений, страха и злости. Я выпрямила спину, откинула плечи и уперлась взглядом в учебник, хотя буквы расплывались перед глазами в цветном пятне. Я не сдвинусь с этого места. Не обернусь. Не подам виду. Я просто пережду. Пересилю. Перетерплю.
Я не заметила, как пролетел урок. Голос учительницы доносился как отдаленный шум, а в висках стучала только одна мысль:
«Не двигайся. Дыши. Не показывай ему страх».
И вот прозвенел звонок, оглушительный и спасительный.
На автомате я собрала вещи, движения мои были резкими, отрывистыми. Нужно было уйти. Быстро. Пока он не... Но было уже поздно.
Я встала со стула, развернулась к проходу — и мы столкнулись с ним плечами. Жестко. Он как будто специально подставил свое плечо под мой разворот.
Удар был не сильным, но символичным. И снова, как тогда у шкафчиков, время замедлилось.
Я подняла глаза и снова была пронзена его стальным взглядом. Устрашающим. Надменным. Говорящим. В нем не было ни капли случайности. Только холодный, выверенный расчет и обещание. Ему не нужны были слова. Все было понятно и так. В этом взгляде читалось:
«Ты думала, что это конец? Это только начало. Ты здесь, в моем мире. И ты у меня в долгу».
Я отшатнулась, сердце заколотилось в горле, сведя дыхание. Я уже в дерьме. Глубоком. И каникулы были не спасением, а лишь отсрочкой приговора.
Сразу после уроков, не задерживаясь ни на секунду, я рванула в спальный корпус, скинула с себя душную форму и натянула черные спортивные лосины и голубой обтягивающий топ без рукавов. Мне нужно было движение. Нужно было сбросить это напряжение, что сковывало плечи и сжимало горло с момента того столкновения в классе.
Спортзал располагался в корпусе спорта и искусств, на цокольном этаже. Спускаясь по лестнице, я уже ощутила гробовую тишину. Когда я толкнула тяжелую дверь, она отворилась с гулким эхом, оглушительным в полной тишине. Зал был огромным, залитым холодным светом люминесцентных ламп, и — абсолютно пустым. Баскетбольные мячи лежали в аккуратных сетках, тренажеры замерли в безмолвии, и только пылинки танцевали в лучах света. Почти все ученики уже разъехались по домам, на каникулы.
Мысль о доме тупой болью отозвалась внутри. Поехать домой? В тот дом, где пахло неуверенностью в завтрашнем дне? Где меня ждала бы мама с уставшими, заплаканными глазами, которая на последнем звонке тихо сказала:
«Дочка, лучше тебе сейчас меня не видеть. Я не в форме».
И где навсегда отсутствовал бы папа... Нет. Лучше остаться здесь, в этой каменной крепости, со своими демонами, чем смотреть на руины того, что когда-то было моей жизнью.
Я вздохнула и направилась к велотренажерам, стоявшим у дальней стены. Ритуал включения, выбор программы... Мои ноги автоматически начали крутить педали, тело вошло в ритм. Но мысли, от которых я так отчаянно бежала, настигли меня здесь.
Они не были заняты тренировкой. Они путались, цеплялись, как колючки, за одно и то же: за его взгляд. Тот, тяжелый и обещающий, у меня за спиной на уроке. И тот, стальной и бездонный, когда мы столкнулись. В нем не было простой злобы. Было что-то более сложное и оттого более пугающее — холодный, неумолимый интерес. Как-будто я была сложной головоломкой, которую он решил разгадать, и мое сопротивление лишь подогревало его азарт.
Я увеличила нагрузку, заставляя мышцы гореть, пытаясь выжечь эту навязчивую картинку. Но она была ярче. Я чувствовала на себе его взгляд даже сейчас, в пустом зале. Он был повсюду. И эти каникулы, вместо долгожданной передышки, грозили стать временем ожидания, когда этот шторм, сдерживаемый стенами «Олимпа», наберет свою полную, разрушительную силу.
Внезапно громкий гул голосов и грохот распахивающейся двери врезался в мою концентрацию. Я резко обернулась, и сердце бешено заколотилось, а затем съежилось, словно пытаясь спрятаться.
Спортзал, секунду назад бывший моим безлюдным убежищем, заполнила шестерка парней. «Черный круг». Вся их компания, в сборе. И я. Одна. В углу, как мышка в ловушке. Холодный ужас сковал меня. Что им взбрело в голову? Зачем они здесь, когда все уже разъехались?
Их взгляды, как прожекторы, прочесали зал и почти мгновенно нашли меня. И тогда один из них, без тени сомнения, ринулся ко мне. Я узнала его сразу — по той самой небрежной, хищной раскованности, что исходила от каждого его движения. Кирилл Горбин. Правая рука Кошмана. Его тень и, по слухам, единственный, кому он доверял.
Он встал так близко, что я почувствовала исходящее от него тепло. Его взгляд, откровенный и оценивающий, медленно проплыл по моей фигуре, задерживаясь на талии, на бедрах.
— Отличная фигура, — произнес он, и в его бархатном голосе слышалась привычная, самоуверенная усмешка. — Держишь себя в тонусе?
Я встретила его взгляд. Он был в серых спортивных штанах и обтягивающей черной футболке, которая не оставляла воображению никаких шансов — рельефный пресс, сильные плечи. Неудивительно, почему половина учениц «Северного Олимпа» сходила по нему с ума.
— Взаимно, — парировала я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. — Держу.
Его брови поползли вверх от искреннего удивления, а затем его лицо озарила широкая, обаятельная улыбка.
— А я думал, ты не ответишь. Как обычно.
— Что значит «как обычно»? — нахмурилась я.
— Никто из нас ни разу не слышал твой голос, — пояснил он, пожимая плечами, будто это было самым обычным делом. — Ты либо молчишь, либо бьешь. Других вариантов мы от тебя не видели.
Неожиданная улыбка тронула мои губы.
— Плачевно, — бросила я и демонстративно отвернулась, снова ухватившись за ручки тренажера, хотя все мышцы были напряжены до предела.
Он и вправду был... мил. В своем наглом, самоуверенном стиле. Возможно, он самый нормальный из всей этой банды. Ирония судьбы — самый известный бабник «Олимпа» оказался первым, кто заговорил со мной как с человеком, а не как с мишенью или знаменем для бунта. Но это не делало его менее опасным. Это лишь делало его более непредсказуемым.
— Несмотря на то, что Артем тебя на дух не переносит, я считаю тебя весьма милой, — произнес он, и в его голосе не было насмешки, лишь констатация факта.
Я резко остановила тренажер. Педали замерли с тихим щелчком. Его слова висели в воздухе, слишком откровенные, слишком прямые.
— Хочешь переспать со мной, а потом распотрошить в пух и прах? — выпалила я, глядя ему прямо в глаза. Внутри все сжалось от смеси страха и вызова. — Такова ваша месть?
Вместо злости или отпора мой вызов вызвал у него радостный, громкий хохот. Он засмеялся так искренне, что остальные члены «черного круга», расползшиеся по тренажерам, обернулись на нас с любопытством и ухмылками.
— Считаешь нас аморальными уродами, детка? — сквозь смех выдавил он, вытирая уголок глаза.
Я нахмурилась, чувствуя, как закипает раздражение:
— Я тебе не детка. И да, считаю.
Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была задумчивой. Он ничего не ответил, и это молчание было красноречивее любых слов. В этот момент Кошман, до этого молча занимавшийся со штангой в углу, с грохотом бросил снаряд на пол. Металл оглушительно ударился о резиновое покрытие, заставив всех вздрогнуть. Не говоря ни слова, он развернулся и тяжелыми шагами ушел в сторону мужской раздевалки, хлопнув дверью.
Горбин сразу нахмурился, его беззаботное выражение сменилось настороженностью.
— Ну вот, — вздохнул он с преувеличенной скорбью. — Теперь меня ждет выговор за разговор с тобой. Но я думаю, что это того стоило.
Я не смогла сдержать улыбку. В этой странной, извращенной ситуации было что-то забавное. Но мое веселье длилось недолго.
Из-за двери раздевалки донесся звук. Не крик, а скорее... звериный рык, полный такого шока и ярости, что кровь застыла в жилах.
Все в зале замерли на секунду, а затем, как по команде, ринулись к двери. Я была среди них, забыв, что это мужская раздевалка, забыв обо всем, кроме этого первобытного ужаса в том крике.
Я протиснулась внутрь за остальными. Воздух был густым и тяжелым. И тогда я увидела.
Прямо посреди комнаты, на кафельном полу, лежал труп курицы. Истерзанной, с вывернутой шеей и раскинутыми крыльями. Кровь, алая и липкая, растекалась темным пятном по серой плитке. Но самое жуткое было на стене. Кто-то вывел там неровными, размашистыми буквами, тоже кровью:
«ТЕБЕ ПОДАРОК, ТЁМА»
И стоявший перед всем этим Артем Кошман... Он был не тем надменным тираном, каким я его знала. Он стоял, широко расставив ноги, сжав кулаки, а его лицо было искажено не злобой, а чистейшим, животным страхом. Его глаза, обычно такие уверенные и холодные, были дикими, в них читался шок и уязвимость. Он смотрел на нас, на всех, кто ворвался внутрь, и в его взгляде был немой вопрос, обращенный ко всем сразу:
«Кто?»
И мы, все мы, были напуганы не меньше него. Потому что впервые за все время мы видели его не царем «Олимпа», а просто испуганным парнем. И от этого было еще страшнее. Кто-то посмел. Кто-то бросил ему вызов так жестоко и так лично. И этот кто-то был где-то здесь, среди нас.
Вечер опустился на «Северный Олимп» тяжелым, непроглядным покрывалом. Я лежала, закутавшись в свой край одеяла, вцепившись в него так, что пальцы занемели. Со стороны Дианы доносилось ровное, безмятежное посапывание — она отключилась почти мгновенно, словно у нее на совести не было ни мертвой курицы, ни испуганного тирана. А я не могла сомкнуть глаз. Стоило опустить веки, как на внутренней стороне век, будто кинопленка, проигрывалось жуткое кино: алые брызги на кафеле, искаженное ужасом лицо Артема, эти дикие, по-звериному широкие глаза, в которых читался не гнев, а первобытный, беспомощный страх.
Когда я рассказала об этом «Белому кругу» в общем чате, ответом мне стали не вопросы и не шок, а тирады злорадных смайлов и одобрительные реплики.
«Наконец-то ему дали по заслугам!»
«Пусть знает, каково это!»
Их ликование вызывало тошноту. Внутри меня шевелилось что-то другое — колючее, холодное беспокойство. За него. За того самого Артема, которого я, казалось бы, должна ненавидеть. Но мысль о том, чтобы признаться в этом вслух, была немыслимой. Это стало бы самым страшным предательством.
И тут, сквозь одеяло тишины, прорвался звук. Неясный шорох, приглушенные голоса прямо за дверью нашей комнаты. Сердце провалилось куда-то в пятки, а затем заколотилось с бешеной частотой, отдаваясь в висках. Я, как воришка, бесшумно соскользнула с кровати. Босые ноги замерли на ледяном паркете. Прильнув ухом к прохладной деревянной поверхности двери, я узнала их. Низкий, напряженный баритон — Кошман. И чуть более легкий, с хрипотцой — Горбин.
Инстинкт самосохранения кричал отползти, лечь и притвориться спящей. Но любопытство, острый и непобедимый, оказалось сильнее. Я опустилась на колени, чувствуя, как холод пола проникает через тонкую ткань пижамы. Прильнув глазом к замочной скважине, я застыла.
Они стояли на балконе, освещенные призрачным светом луны. Две темные фигуры на фоне ночи. Из их ртов вырывались клубы пара. Они курили, затягиваясь так глубоко, будто пытались выкурить из себя тревогу. И говорили. Так громко и откровенно, словно были абсолютно уверены — вокруг ни души, все корпуса вымерли, и стены не имеют ушей.
— Это перешло границы, — голос Артема был непривычно сдавленным, почти надломленным. В нем не было и тени привычного высокомерия. — Это именно то, чего я боялся. Не шуток, не дерзости... а этого. Грязи. Жестокости.
— Всё нормализуется, Тема, — парировал Кирилл, но и в его обычно беззаботном тоне слышалась напряженная струна. — Новоженин найдет этого пидораса, который осмелился это сделать. Охрана, камеры...
— Ты слишком позитивен, — резко оборвал его Артем. — Надо смотреть на мир трезво. Этот... кто бы он ни был, он здесь. Он среди нас. И он явно не шутит.
— Я уже неделю не пил! — вдруг заявил Горбин с вызовом, будто это было самым весомым аргументом в мире.
И произошло невероятное. Суровое, как бы высеченное из камня лицо Артема, дрогнуло. Уголки его губ поползли вверх, и он рассмеялся. Коротко, хрипло, но это был самый настоящий, не наигранный смех.
— Ну правда, мы всегда рядом. По крайней мере, я. Ты даже в туалет со мной ходишь, — выдавил он сквозь смех.
Кошман снова затянулся, и на сей раз его кивок был более спокойным. Он выдохнул плотное облако дыма, которое повисло в морозном воздухе.
— Лучше ты мне скажи, что ты надумал насчет Воронцовой? — сменил тему Кирилл, и его взгляд стал пристальным.
У меня в груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Вот он. Момент истины. Прямо сейчас я могла узнать все. Его планы. Его месть. Я словила джекпот, прижавшись к двери в пижаме.
— Да что я мог надумать? — раздраженно, почти с досадой фыркнул Артем. — Я же не набью ебало девчонке. Это... ниже достоинства.
— Может, просто оставим её в покое? — предложил Горбин, и в его голосе прозвучала неожиданная снисходительность. — Она беззащитна, по сути. И не лезет никуда, в отличие от этих ботаников. От нее ноль препятствий, ноль угроз.
— Ага, а еще она унизила меня прямо перед всеми на глазах, — голос Артема снова стал жестким, как сталь. — Забыл? Та самая пощечина. Никто. Никто никогда...
— А ты бы чё на её месте делал? — безжалостно встрял Кирилл. — Отдался бы тебе по первому зову? Улыбнулся и сказал «спасибо»?
— Вообще-то, да, — с наглой самоуверенностью парировал Кошман.
Они снова рассмеялись, и в этом смехе, грубом и мужском, было что-то разряжающее обстановку, что-то братское.
— Просто, понимаешь, — голос Артема внезапно снова стал серьезным, задумчивым, он смотрел куда-то в ночь, — меня впервые кто-то послал. По-настоящему. Причём, не сказав ни слова. Просто... действие. Такое странное чувство, понимаешь? Даже не то чтобы уязвимости, а... Блять, не знаю, как описать. Как-будто привычный мир перевернулся.
Кирилл усмехнулся, коротко и понимающе, и похлопал его по плечу, солидарно.
А я... я отползла от двери и бесшумно осела на холодный пол, прислонившись спиной к стене. В ушах стоял оглушительный звон, а в голове, снова и снова, крутилась одна-единственная фраза, переворачивающая все с ног на голову.
«Меня впервые кто-то послал».
Значит... это правда? Я была первой? Первой, кто не просто ослушался, не просто испугался, а нанес удар. Прямой и точный. Не по его репутации, а по той самой непоколебимой, казалось бы, уверенности, что он был центром вселенной, где все вращается по его воле.
Впервые за весь вечер, за все эти недели страха и напряжения, по моей спине пробежала не дрожь ужаса, а странная, щекочущая нервы волна. Я оказалась не просто мишенью в его игре. Я стала для него загадкой. Аномалией. А загадки, как я начинала с холодным ужасом и пьянящим возбуждением понимать, были для таких, как он, куда опаснее и... интереснее, чем простые, предсказуемые враги.