Глава 3: Черное и белое
Субботнее утро пробилось сквозь шторы бледным, жидким светом. За окном висел хмурый осенний туман, а в комнате было по-праздничному тихо — никакого гула голосов, никакого звонка на пары. На циферблате стрелки медленно ползли к десяти. Я уткнулась лицом в подушку, надеясь продлить эту благословенную безвременность, но Диана уже хозяйственно сновала по комнате.
— Вставай, соня! Выходной — не повод валяться, как мешок с картошкой, — ее голос прозвучал бодро, даже слишком бодро для такого утра.
Она дернула одеяло, и холодный воздух обжег плечи. Ворча, я поднялась. Диана уже была одета в узкие джинсы и объемный свитер, а на плече висел ее рюкзак, набитый чем-то до отказа.
— Куда собралась? — проворчала я, потирая сонные глаза.
— Мы собрались, — поправила она и швырнула мне мою белую куртку. — Одевайся. Покажу кое-что.
Минут через десять мы уже выходили через боковой выход в сад. Осенняя прохлада больно ущипнула за щеки, и я с благодарностью зарылась глубже в воротник куртки. Воздух был влажным и густым, пах прелой листвой, хвоей и мокрым камнем.
Сад «Северного Олимпа» оказался не ухоженным парком, а чем-то вроде рукотворного леса. Широкая гравийная аллея вела от здания вглубь, теряясь среди вековых сосен и елей. Их темная, почти черная зелень создавала ощущение торжественной, немного мрачной тишины. Повсюду лежали ковры из пожухлых папоротников и золотистых березовых листьев. Беседки, увитые плющом, стояли пустые, а каменные скамьи покрылись серебристым налетом росы. Вдалеке угадывалась гладь озера, подернутая молочной пеленой тумана. Это было место не для веселых прогулок, а для уединения и, как мне показалось, тайных встреч.
Мы шли молча, и под ногами громко хрустел гравий. Я снова спросила, уже серьезнее:
— Диана, куда мы идем?
Она обернулась, и на ее лице играла загадочная, чуть нервная улыбка.
— Сейчас всё узнаешь, — сказала она, поправляя ремень рюкзака на плече. — Терпение, мой друг. Нам нужно место, где нас никто не услышит.
Вскоре гравийная дорожка вывела нас на небольшую поляну, спрятанную в кольце старых, замшелых елей. Воздух здесь был совсем неподвижным и пахло влажной землей и грибами. В центре поляны, на большом, видавшем виды покрывале, уже сидел Егор. Оно было сшито из кусков разной ткани — бархата, ситца, грубой шерсти, — будто его собирали по крупицам, а время его изрядно помотало. На Егоре была нелепая шапка-бини, надвинутая почти на самые брови, и объемный пуховик, в котором он казался еще более угловатым.
Мы молча поздоровались кивками и уселись на прохладную ткань. Диана, с деловым видом, начала выгружать из рюкзака содержимое: термос с паром, несколько кружек, аккуратные канапе и бутерброды, завернутые в фольгу.
— Это что, пикник? — не удержалась я, оглядывая эту странную сцену.
Егор, обычно молчаливый, чуть усмехнулся, коротко и сухо. Впервые за все время он обронил больше одного слова, глядя куда-то мимо меня:
— Собрание.
Внутри у меня всё сжалось.
«Собрание. Какое собрание? Зачем им таиться в лесу?»
Мои мысли метались, пытаясь найти логичное объяснение, но его не было. Только тревожное предчувствие.
И вскоре ему нашлось подтверждение. Из-за деревьев один за другим появились остальные: Ян в потрепанной ветровке, Ева в ярко-розовой куртке, Кира в строгом темном пальто и Данил, нервно поправляющий очки. Они подходили без лишних слов, занимая свои места с какой-то ритуальной точностью. Данил устроился рядом с Дианой, бросив на нее быстрый, теплый взгляд. Кира заняла место между Дианой и Егором, замкнув их в невидимый треугольник. Ян бесцеремонно плюхнулся слева от меня, его локоть почти касался моего, а Ева, улыбаясь во все лицо, пристроилась справа, создав ощущение ловушки.
Они перебрасывались короткими фразами, но сегодня в их голосах не было вчерашней напряженности. Они казались возбужденными, почти радостными. Ян что-то шепнул Кире, и та в ответ позволила себе редкую, скупую улыбку. Ева что-то оживленно рассказывала Данилу, жестикулируя.
Но на меня эта оживленность веяла ледяной, странной мутью. Это была не радость от простой встречи друзей. Это было ожидание. Нервное, нетерпеливое электричество, витавшее в воздухе. Они сидели вокруг меня, улыбались, но их взгляды, скользящие по мне, снова были тяжелыми и оценивающими. Я сидела в центре этого круга, на этом лоскутном одеяле, чувствуя себя не гостьей на пикнике, а объектом на ритуальном алтаре. И тишина, наступившая, когда все расселись, была оглушительной.
Тишину, натянутую как струна, первым оборвал Ян. Он повернулся ко мне, и его обычно добродушное лицо было необычно серьезным.
— Мы — «Белый круг», — произнес он четко, без предисловий. — Умные. Справедливые. И, в отличие от некоторых, тактичные. Мы — полная противоположность «Черному кругу».
Слова повисли в холодном воздухе, и я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Так вот оно что. Все эти шепотки, странные взгляды, эта встреча в лесу...
— И мы хотим, — вмешалась Кира, ее голос был холодным и острым, как лезвие, — справедливости. Свергнуть Артема Кошмана с поста президента Академии. Он занял его не благодаря уму или заслугам, а лишь потому, что его отец — спонсор. А мы... — ее тон стал ядовитым, — ...мы действительно достойные кандидаты.
Ее пронзительный взгляд впился в мое лицо, выискивая малейшую реакцию. Она оценивала, понимаю ли я их, разделяю ли их негодование. А я чувствовала лишь нарастающую панику. Меня втягивали в какую-то школьную войну, о которой я и слышать не хотела.
Из меня вырвалось первое, что пришло в голову, глупый и наивный вопрос:
— И... что от меня требуется?
Снова раздался этот короткий, сухой хмык Егора. Казалось, моя растерянность его лишь забавляла.
С холодной, отрепетированной тактичностью в разговор вступила Диана, та самая, что только что обнимала меня в комнате.
— Мы — неофициальный круг. Если о «Черном» знают все и боятся, то о нас... никто. Мы тень.
— Мы выбрали тебя, — перебила ее Кира, и в ее тоне прозвучала непоколебимая уверность в своем праве решать за других. — А значит, ты должна хранить нашу тайну. Быть нашей сторонницей.
Внутри меня все возмутилось, поднялась волна гнева.
«А меня об этом кто-то спросил? Хочу ли я в этом участвовать?» — кричало во мне. Но сказать это вслух я не посмела. Они смотрели на меня — все семеро — и в их глазах читалось ожидание. Они уже приняли решение за меня.
— Твое дело, — мягче остальных произнес Ян, — поддерживать наш узкий круг и командный дух. Обычно, — он усмехнулся, — новичкам мы даем задание на прочность. Но ты... ты уже вмазала Кошману. Испытание пройдено с блеском.
Я неприятно поморщилась. Я отчаянно хотела стереть из памяти тот момент у шкафчиков, этот хлопок, его взгляд. Для меня это был порыв отчаяния, позорный срыв. А они делали из этого геройский поступок, знамя своего бунта. Мое лицо, мой гнев, мой поступок — все это было уже не моим. Это стало их оружием, их легендой. И теперь они ожидали, что я продолжу играть отведенную им роль. Я сидела среди них, чувствуя, как стены этой «справедливой» тюрьмы смыкаются вокруг меня все теснее.
Тут в разговор вписалась Ева, перебивая тягостную паузу. Она наклонилась ко мне, ее глаза сияли неестественным, фанатичным блеском.
— Ну так что? — выпалила она. — Ты с нами? Согласна быть с нами? Поддерживать наши идеи и рассматривать наш вариант событий как самый клёвый?
— Справедливый, — поправил ее Егор с плохо скрываемым раздражением, не отрывая своего аналитического взгляда от моего лица.
Их слова, как раскаленные иглы, впивались в меня. Внутри все кричало, протестовало, рвалось на свободу. Желание вскочить, оттолкнуть их, бежать без оглядки по этой хрустящей гравийной дорожке, назад в свою комнату, зарыться в подушку и притвориться, что ничего этого не было, — было таким острым, что я почувствовала физическую тошноту.
«Я не хочу. Я не хочу участвовать в этой игре от слова «совсем». Я не хочу ничьих кругов, ничьих войн, ничьих надежд.»
Но тут же, холодной волной, накатило осознание. Они уже открыли мне свой секрет. Они привели меня сюда, показали свое тайное лицо. Они рассказали мне о своих планах свергнуть самого могущественного человека в Академии. И теперь они ждали ответа. Молча сбежать? Сделать вид, что ничего не знаю? Они не отпустят меня просто так. Я уже стала свидетелем. А свидетелей либо заставляют молчать, либо... убирают. Пусть не физически, но социально, исподтишка, с помощью сплетен и давления — они точно смогут.
Я медленно перевела взгляд с одного лица на другое. Ян смотрел на меня с одобрением и ожиданием товарища по оружию. Кира — с холодной оценкой стратега, взвешивающей новый актив. Данил — с робкой надеждой. Ева — с восторженным нетерпением. Егор — с циничным любопытством. И Диана... Диана смотрела на меня с какой-то странной смесью вины и мольбы, будто говоря:
«Останься. Не оставляй меня здесь одну с ними».
Их взгляды были тяжелыми, давящими. Они образовали невидимую клетку, из которой не было выхода. Завороженные, полные ожидания, они ждали моего слова. Ждали, чтобы вписать меня в свою историю, сделать своей.
И я сдалась. Не из согласия, не из веры в их «справедливость», а из животного, отчаянного страха и понимания полного бессилия. Я чувствовала, как что-то внутри меня ломается, гаснет, смиряется.
Я опустила глаза, разглядывая причудливый лоскут на покрывале подо мной, и тихо, почти беззвучно, выдохнула то единственное слово, которое от меня ждали.
— Да.
Оно прозвучало хрипло и неестественно громко в лесной тишине. Но для них его было достаточно.
Наступила секунда абсолютной тишины, а затем поляну взорвали их голоса. Ева взвизгнула от восторга, Ян хлопнул меня по плечу, Данил смущенно улыбнулся. Даже на лице Киры промелькнуло нечто вроде удовлетворения.
Но я уже не слышала и не видела их радости. Я сидела среди них, сжавшись внутри, чувствуя, как тяжелая, невидимая цепь щелкнула замком вокруг моей шеи. Я сказала «да». И теперь мне предстояло жить с последствиями этой маленькой капитуляции.
Словно по мановению волшебной палочки, атмосфера на поляне мгновенно переменилась. Давление спало, сменившись шумной, почти обыденной суетой. Они оживились, заговорили громче, смеялись, передавая друг другу термос и закуски. Казалось, это и правда была самая обычная субботняя посиделка друзей. Ева что-то с жаром рассказывала Данилу, размахивая канапе, Кира что-то тихо обсуждала с Егором, а Диана, улыбаясь, разливала чай по кружкам.
Но я не могла разделить их внезапное веселье. Внутри все будто угасло. Я сидела, обхватив колени, и молча смотрела куда-то в сторону темного леса, чувствуя себя так же отстраненно и тихо, как Егор. Я стала своим, заплатив за это внутренним отречением, и теперь в этом статусе не было никакой радости.
Это заметил Ян. Пока другие были заняты общим разговором, он пережевывал свой бутерброд, а его взгляд, внимательный и спокойный, не отрывался от меня. Когда он смотрел на меня, его красивые, ясные голубые глаза казались удивительно чистыми и глубокими. Два маленьких серебряных крестика на его левом ухе покачивались при каждом движении, отсвечивая тусклым блеском в сером свете. Он не был похож на фанатика, как Ева, или на холодного стратега, как Кира. В его взгляде читалось что-то человеческое, понимающее. Он казался тем, кому на самом деле можно выложить душу, не боясь осуждения или насмешки.
Он допил свой чай, поставил кружку на покрывало и, отряхнув крошки с пальцев, поднялся.
— Пойдем прогуляемся, — сказал он просто, без лишних объяснений.
Прежде чем я успела что-то ответить или возразить, он схватил меня за рукав куртки и, не применяя силы, но и не оставляя выбора, легко поднял на ноги и потянул за собой, прочь из шумного круга, в сторону молчаливых, темных елей. Я не сопротивлялась. Возможно, потому, что бежать мне было уже некуда. Или потому, что в его глазах я и правда увидела шанс выговориться.
Мы шли молча, и только хруст веток под ногами нарушал тишину. Вскоре сквозь деревья блеснула свинцовая гладь озера, подернутая рябью от ветра. Ян, не говоря ни слова, наклонился и подобрал с земли несколько плоских камешков. Он принялся кидать их в воду, и они, подпрыгивая, пускали по поверхности расходящиеся круги.
— Я вижу в тебе сомнение, — наконец произнес он, глядя на расходящиеся по воде круги.
Он повернулся ко мне, и на его лице была не улыбка победителя, а что-то более сложное — понимание и горечь.
— Ты, наверное, думаешь, что зря дала пощечину этому гаду, да?
Я не ответила, просто сжала руки в карманах куртки. Он уловил мое молчание.
— Поверь, он правда это заслужил.
— Почему? — вырвалось у меня, и в этом слове был весь мой накопившийся страх, злость и растерянность.
Ян на мгновение задумался, перестал кидать камни. Его взгляд стал отрешенным, будто он смотрел не на озеро, а куда-то вглубь себя, в неприятное воспоминание.
Мой первый день здесь, год назад. Я был другим — наивным, верившим, что сила и братство — это главное. Артем... он сразу меня приметил. Взял в «Черный круг». И я чувствовал себя... богом. Неотделимой частью чего-то большого и могущественного. Мы все тогда были на вершине мира. Казалось, так будет всегда.
Он помолчал, его пальцы сжали очередной камень так, что костяшки побелели.
А потом... потом был его день рождения. Я хотел сделать ему подарок. Что-то особенное. Купил дорогой кейс для бумаг, ручной работы. Готовил сюрприз, прятал... И в самый последний момент, когда уже хотел вручить, я его уронил. Чистая случайность, понимаешь? Просто неловкое движение...
Его голос стал жестче, в нем зазвучала старая, не зажившая боль.
Он не стал разбираться. Не стал слушать. Он собрал вокруг себя всех — всю нашу «братву», всех, кого я считал друзьями. И на глазах у всех он взял этот кейс, посмотрел на царапину, а потом на меня. И сказал... сказал, что я «неотесанное быдло». Что я «зря потраченное место» в этой Академии. Что от меня, как и от всех, кто ниже его, одна только грязь.
Ян швырнул камень в воду с такой силой, что тот ушел на дно без единого прыжка.
Он просто вышвырнул меня. Как отработанный материал. Сделал изгоем в одно мгновение. Все, кто вчера улыбались мне, сегодня отворачивались. Он... Тварь. Последняя тварь, и я не сомневаюсь в этом ни капли.
Он повернулся ко мне, и в его голубых глазах бушевала буря из обиды, гнева и жажды справедливости.
— А ты теперь? — спросил он тихо. — Ты все еще сомневаешься, что он заслужил твою пощечину?
Я смотрела на него, на этого сильного парня, чье лицо исказилось от давней боли, и мое собственное смятение вдруг отступило, уступив место холодной ясности. Он был живым доказательством. Не абстрактным «тираном», а человеком, сломавшим жизнь другому из-за царапины на кейсе. Впервые я не просто услышала, а поняла их ненависть. Она была не пустой завистью, а чем-то личным, выстраданным.
— Нет, — так же тихо ответила я. — Не сомневаюсь.
И в этот раз эти слова прозвучали уже не капитуляцией, а горьким, но искренним признанием.
Ян отбросил последний камень, и тот с тихим плеском исчез в темной воде. Он повернулся ко мне, и его взгляд стал пристальным, проникающим в самую душу.
— Ты умная девочка, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни капли снисхождения, только констатация факта. — И красивая. Я знаю, что ты со всем здесь справишься.
От этих слов, сказанных так просто и искреннее, по телу разлилось странное тепло. Я засмотрелась на него. На его ясные голубые глаза, на упрямый подбородок, на темные пряди волос, выбивающиеся из-под шапки. В этот момент, без тени злобы или обиды, он был до ужаса привлекательным. И мое воображение тут же нарисовало картину: он в окружении «черного круга». Надменный, холодный, с тем же стальным блеском в глазах. И этот образ ему ужасно подходил. Очень даже. В этой роли он выглядел бы... естественно. Как будто нашел свое истинное место.
Мы стояли так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло. Воздух между нами внезапно сгустился, наполнившись невысказанным напряжением. Я сама не заметила, как он приблизился еще на полшага. Его пальцы, холодные от камней, мягко коснулись моей кожи, убирая непослушную прядь волос за ухо. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но оно словно обожгло меня. Сердце заколотилось где-то в горле, а в висках застучало. Я замерла, не в силах отвести взгляд, полностью захваченная этим моментом и его вниманием.
И тут же, как ледяной душ, все разрушилось.
С громким визгом и хрустом веток из чащи леса вылетела Ева, запыхавшаяся и раскрасневшаяся. Прямо за ней, смеясь и грозя пальцем, мчалась Диана.
— Спасайте! — взвизгнула Ева и в панике юркнула за мою спину, используя меня как живой щит.
Диана, подбежав, остановилась передо мной, тяжело дыша. Ее щеки горели румянцем, а глаза сияли азартом. Она положила руку мне на плечо, опираясь, и с торжествующим видом:
— Попалась! Теперь ты водишь!
Атмосфера волшебства и напряжения, витавшая между мной и Яном, развеялась в одно мгновение, словно ее и не было. Вместо страсти в воздухе теперь витал дух детской игры. Чтобы скрыть свое смятение и странное разочарование, я нарочно сделала самое надменное и недовольное лицо, какое смогла изобразить.
— Вы что, совсем малые дети? — процедила я, смотря то на Диану, то на выглядывающую из-за моего плеча Еву.
— Да ну, ты что, зануда? — фыркнула Ева, но в ее глазах читался веселый вызов.
Ян, наблюдавший за этой сценой, сначала смотрел с легким недоумением, а потом его лицо озарила широкая, беззаботная улыбка. Он рассмеялся, и этот смех был таким же чистым и открытым, как его голубые глаза. Диана тут же подхватила его смех, а за ними и Ева.
Смех еще витал в воздухе, когда из-за темных стволов елей один за другим появились остальные. Сначала вышел Данил, с неловкой улыбкой, будто пойманный на чем-то. За ним, бесшумной тенью, возник Егор, его взгляд из-под шторки волос мгновенно нашел меня, Янa и сбившееся дыхание Евы. Последней вышла Кира. Она не улыбалась. Ее лицо было тем же невозмутимым маской, но в глазах горел холодный, сосредоточенный огонь.
Она прошла мимо нас, будто не замечая, и остановилась прямо перед Евой. Ее голос, ровный и режущий, как лезвие, нарушил беззаботную атмосферу.
— Не забывай, что сегодня твой день, — бросила она Еве, не повышая тона, но каждое слово падало с весом свинцовой гири.
Мгновенная перемена в Еве была поразительной. Ее игривое, сияющее лицо словно подменили. Все черты застыли, натянулись. Легкомысленный блеск в глазах угас, сменившись чем-то тяжелым и сосредоточенным. Она не смотрела ни на кого, уставившись куда-то в пространство перед собой, и лишь коротко, почти незаметно кивнула.
— Я помню, — тихо ответила она, и в ее голосе не осталось и следа от недавнего визга.
Мой внутренний вопрос — «твой день? Что это значит?» — повис в воздухе, никем не услышанный. Никто не смотрел на меня, не собирался ничего пояснять. Ян перестал улыбаться, его взгляд стал серьезным. Данил опустил глаза. Даже Диана, обычно такая болтливая, стояла молча, переминаясь с ноги на ногу.
Это была не игра. Это было что-то другое. Что-то важное, окутанное тайной, в которую мне, новичку, еще не было доступа. И от этой внезапной, безмолвной серьезности, сменившей детскую беготню, по спине пробежал холодок. «Твой день». Звучало это так, будто у каждого из них здесь была своя роль, свое расписание, о котором я не знала. И сегодня наступала очередь Евы.