Глава 2: Царь и нищая
Спускаясь по лестнице в столовую, Диана была моим гидом, щебетавшим без умолку. Она снова стала той самоуверенной девушкой, что критиковала мой «тоскливый вид» — осанка королевы, легкая улычка, взгляд, скользящий по стенам с привычным владением. Но когда тяжелая дверь в столовую распахнулась, впустив гул голосов и звон посуды, с ней произошла разительная перемена.
Ее плечи, еще секунду назад гордо расправленные, слегка ссутулились. Щебет смолк на полуслове. Она как будто уменьшилась в размерах, а ее глаза, такие дерзкие в уединении нашей комнаты, забегали по залу, выискивая что-то — или кого-то — с плохо скрываемой тревогой.
— Идем, сюда, — тихо сказала она, почти шепотом, и потянула меня за локоть в сторону, к большому столу в самом углу.
Это было странное зрелище. Всего пятнадцать минут назад она вела себя так, будто была полноправной хозяйкой этого места. Теперь же она кралась вдоль стены, словно тень, стараясь быть как можно менее заметной. Ее уверенность испарилась, уступив место настороженности, граничащей со страхом. Она была похожа на актрису, вышедшую за кулисы после громкого спектакля, — выдохшейся и внезапно уязвимой.
Мы устроились за угловым столом, и я почувствовала, как напряглась сама, заражаясь ее нервозностью. Что могло так мгновенно сломить ее показную браваду? Что за невидимая сила заставила эту яркую, язвительную девушку съежиться и умолкнуть? Ответ, я чувствовала, был где-то здесь, в этом гуле голосов, в этом зале, полном безупречных учеников. И мне предстояло его найти.
Столовая оглушала. Не криками, а ровным, мощным гулом приглушенных разговоров, звоном фарфора и скрежетом стульев. Воздух был густым от запаха дорогого кофе и свежей выпечки. Я бегло осматривала зал: высокие арочные окна, белоснежные скатерти, за которыми сидели ученики в таких же идеальных формах, как у меня. Все здесь казалось отлаженным и чопорным, как хороший отель. Все, кроме Дианы, сидевшей напротив меня. Ее нервозность была почти осязаемой; она лишь теребила край салфетки, а взгляд ее беспокойно скользил по залу.
Именно этот ее взгляд и заставил меня проследить за его направлением. Через зал к нашему угловому столу двигалась группа ребят. Пока они были далеко, я различала лишь их силуэты и прически. Впереди шла высокая девушка с тугим, как шип, темным высоким хвостом. Рядом с ней — кудрявый парень, его темные завитки пружинили при каждом шаге. Чуть поодаль — белобрысый парень с челкой, падающей на один глаз, и совсем небольшого роста, коренастый паренек, чье лицо почти полностью скрывали длинные волосы, упавшие «шторками». Замыкала шествие невысокая девушка с темным блондом, собранным в небрежный пучок.
Они шли с такой непринужденной уверенностью, будто этот угол и этот стол принадлежали им по праву. Диана замерла, а позже наконец-то расслабилась.
Группа без лишних слов окружила наш стол. Стулья заскрежетали, отодвигаясь. Высокая шатенка с холодными глазами опустилась напротив Дианы, белобрысый парень устроился рядом со мной, а паренек со шторками занял место в конце, и его взгляд, острый и анализирующий, мгновенно принялся изучать меня, будто раскладывая по полочкам.
Но первым заговорил кудрявый парень. Он сел слева от меня, и его лицо озарила открытая, дружелюбная улыбка, в которой, однако, читалась тень усталости. Он протянул мне руку через стол — жест на удивление прямой и искренний для этого места.
— Ян Маркин, — представился он, и его рука оказалась на удивление сильной и теплой в моей холодной ладони. — Рад тебя видеть. Ты, я смотрю, новенькая?
— К сожалению, ты прав, — ответила я, и мой голос прозвучал чуть хрипло от напряжения. Я почувствовала, как под взглядами незнакомцев загораются щеки. — Валерия Воронцова.
Моя рука все еще находилась в теплой, твердой ладони Яна, когда его место заняла высокая девушка. Ее волосы были убраны в такой тугой, темный хвост, что, казалось, растягивали кожу на ее скулах. Лицо с выразительным носом и тонкими, будто прочерченными карандашом, губами сохраняло каменное спокойствие.
— Кира Алешина, — отрезала она, и ее взгляд — холодный, аналитический — скользнул по мне с ног до головы, задерживаясь на деталях моей формы, будто сверяя их с неким внутренним каталогом. В ее тоне не было ни приветливости, ни враждебности — только чистая, безразличная оценка.
Едва она закончила, как светловолосый парень с челкой, падающей на один глаз, поспешно откинул непослушную прядь. Его улыбка была робкой, а в широко распахнутых голубых глазах читалось неподдельное, почти детское любопытство.
— Данил Орлов, — представился он, и его пальцы нервно переплелись на столе. — Рад тебя видеть.
Его слова почти потонули в звонком, нарочито ярком голосе блондинки с небрежным пучком.
— А я Ева Николаева! — выпалила она, сверкнув передо мной ослепительной, отрепетированной улыбкой. Ее взгляд быстро скользнул по моему лицу, оценивая потенциал. — Ну, как тебе наша цитадель? Правда, дух захватывает? Выглядишь немного ошарашенной, ничего, привыкнешь!
Последним был парень, чье лицо почти полностью скрывали длинные волосы, упавшие «шторками». Он не сделал ни малейшего движения, чтобы поприветствовать меня, лишь слегка кивнул, когда настала его очередь. Его взгляд, острый и неотрывный, будто буравчик, просверливал меня насквозь. Казалось, он видел не просто новенькую девушку, а набор характеристик, слабостей и возможностей.
— Егор, — коротко бросил он, и в этом одном слове прозвучала такая ледяная, почти враждебная отстраненность, что по спине пробежали мурашки.
Именно в этот момент я краем глаза заметила разительную перемену в Диане. С появлением этой компании ее собственная нервозность исчезла, словно ее и не было. Напряженные плечи расправились, исчезла та тревожная скованность, что сжимала ее все утро в столовой. Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти незаметной улыбке облегчения. Она снова стала той самоуверенной девушкой из комнаты, наблюдая, как все они — за исключением, пожалуй, лишь ледяной Киры и молчаливого Егора — тут же принялись забрасывать меня вопросами.
— Откуда приехала? — спросил Ян, его улыбка все еще была открытой, но в глазах я заметила тень чего-то более серьезного.
— В какой комнате поселилась? — подхватила Ева, наклоняясь вперед с театральным интересом.
— Уже успела познакомиться с кем-то, кроме нас? — встрял Данил, и в его тоне слышалось неподдельное участие.
Их голоса сливались в доброжелательный, немного суматошный хор. Они старались, и это было заметно — создавали видимость теплого приема. Но за этой напускной легкостью, за этими улыбками и вопросами я уловила нечто иное — острое, колкое, ненасытное любопытство. Они изучали меня. Каждую реакцию, каждую интонацию, малейшую деталь моей внешности. Я была для них новым, неопознанным объектом, заброшенным в их закрытую экосистему, и сейчас они всем коллективом решали, представляет ли он угрозу, пользу или же просто является временным развлечением. И под этим пристальным, коллективным взглядом я чувствовала себя как под микроскопом.
Внезапно я почувствовала, как атмосфера за нашим столом мгновенно переменилась. Дружелюбные улыбки застыли и исчезли, словно их сдуло ледяным порывом ветра. Данил нервно откинул челку, взгляд его стал напряженным. Ян стиснул челюсть, его открытое лицо омрачилось. Даже Ева откинулась на спинку стула, ее наигранная жизнерадостность сменилась брезгливой гримасой. Кира же и вовсе не изменилась в лице — ее холодное спокойствие лишь стало еще более зловещим, а тонкие губы сжались в ниточку. Только Егор не отреагировал, но его аналитический взгляд из-под шторки волн стал еще пристальнее, острее.
— Смотри, кавалькада богов спустилась с Олимпа, — с горькой иронией прошипела Кира, едва кивнув в сторону входа.
Я обернулась, следуя за ее взглядом.
В дверях столовой замерла группа парней. И пока они стояли там, оценивая зал, в столовой воцарилась мертвая тишина, прерываемая лишь редкими шепотами. Все взгляды были прикованы к ним — одни с подобострастием, другие, как мои спутники, с плохо скрываемой ненавистью.
Впереди всех, в разминочку, стоял высокий парень с кудрявыми волосами цвета горького шоколада. Он не делал ни единого резкого движения, но каждый его жест — от того, как он медленно провел взглядом по залу, до того, как расслабленно опустил руки в карманы форменных брюк, — кричал об абсолютной, неоспоримой власти. Он был здесь центром вселенной, и он это знал.
Рядом с ним, чуть вполоборота, стоял другой — с темно-каштановыми волосами, небрежно уложенными, будто он только что поднялся с постели. На его лице играла легкая, самоуверенная улыбка, а глаза, насмешливые и оценивающие, скользили по девушкам за столиками.
Сразу за ними, как тени или преданные оруженосцы, шли двое других. Один — кудрявый блондин с открытым, но каким-то отстраненным лицом. Второй — с гладко зачесанными назад светлыми волосами и внимательным, невозмутимым взглядом человека, который все пропускает через фильтр ума. Они казались неразлучными.
И замыкали шествие еще двое. Один — очень мускулистый, с коротко стриженными волосами и выдающимися ушами. Его поза была агрессивной, взгляд — вызывающим, он словно искал, к кому бы прицепиться. А рядом с ним, совершенно контрастируя, шел парень с длинными волосами, спадающими почти до шеи. Он уткнулся в блокнот и что-то яростно в него записывал, полностью игнорируя окружающую действительность.
Эта процессия, наконец, тронулась с места, направляясь к своему, без сомнения, лучшему столу в центре зала. Гул голосов понемногу возобновился, но уже на другой, более напряженной ноте.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Я обернулась обратно к своему столу, к моим новым «друзьям», чьи лица исказились от неприязни.
— Кто... это? — тихо выдохнула я, уже догадываясь о ответе.
Ян горько усмехнулся, глядя в сторону уходящей группы.
— Поздравляю с первым знакомством, Валерия. Это «Черный круг». А тот, что впереди, с кудрями в развалочку — их царь и бог, наш бессменный президент, Артем Кошман. Держись от них подальше.
Мой взгляд самопроизвольно нашел Диану. Всего пару минут назад в нашей комнате она с таким блеском в глазах рассказывала о Кирилле Горбине — том самом, что сейчас шел рядом с Кошманом с небрежной, самоуверенной улыбкой. Но сейчас на ее лице не было и тени того восхищения. Напротив, она старательно избегала смотреть в их сторону, уткнувшись в тарелку, а ее пальцы белели, сжимая салфетку. Было ли это давлением окружения? Страхом быть осужденной за малейший интерес к «врагам»? Или здесь крылось что-то еще, о чем она не стала рассказывать?
Завтрак, если его можно было так назвать, вскоре закончился. Атмосфера за столом так и не разрядилась, разговоры стали натянутыми и односложными. Мы разошлись под гулкий звон колокола, оповещающего о начале занятий.
Я стояла в коридоре у своего нового шкафчика, доставшегося мне по списку, и механически перекладывала тетради из рюкзака на полку. Но все мое существо было напряжено до предела. Я чувствовала их. Взгляды. Десятки глаз, скользящих по моей спине, изучающих каждый мой жест, каждую деталь моей одежды, каждый учебник, который я доставала. Шепотки за спиной, приглушенный смех, который казался направленным именно на меня. Я была новым экспонатом в музее, и все смотрели на табличку с моим именем, гадая, откуда я взялась и сколько продержусь.
Я щелкнула замком, закончив раскладывать вещи в своем новом, пахнущем свежей краской шкафчике. Вдохнула с облегчением — хоть какая-то точка опоры в этом чужом мире. И в этот миг кто-то крупный и твердый прислонился плечом к соседнему шкафчику, отрезав мне путь к отступлению.
Я медленно повернула голову. И встретилась взглядом с Артемом Кошманом.
Теперь, в сантиметрах от меня, я могла рассмотреть его полностью. Темные, почти черные глаза под идеальными бровями. Длинные ресницы, которые бы ей позавидовала любая девушка. Кудри, такие густые и упругие, что так и хотелось потрогать. И черт возьми, он был чертовски красив. Это был тот, о ком мои новые «друзья» говорили с такой лютой ненавистью. Но глядя на это насмешливое, самоуверенное лицо, я не видела монстра. Видела лишь избалованного, слишком уверенного в себе мальчишку.
«На вид он и не скажешь, что плохой...»
Едва эта мысль пронеслась в голове, я тут же пожалела. Его взгляд, скользнув по мне с ног до головы, задержался на лице, и в его глазах вспыхнула откровенная, наглая усмешка. Уголки губ поползли вверх.
— А ты ничего, — протянул он бархатным, интимным тоном, будто делал комплимент. — Как насчет... — он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах его дорогого парфюма, — ...ты, я и...
Он ловко достал из кармана брюк квадратик в яркой упаковке и демонстративно положил его на полку моего же шкафчика.
— ...каморка для швабр? — он закончил фразу, и его глаза смеялись надо мной, над всей этой ситуацией.
У меня перехватило дыхание. Я не верила в наглость.
— Ладно, — фыркнул он, видя мое окаменелое лицо. — Ты, пожалуй, заслуживаешь чего-то побольше, чем каморка.
Что-то во мне щелкнуло. Горячая, слепая волна гнева смыла весь страх, всю неловкость, все мысли. Это было оскорбление. Не просто насмешка, а унизительное, циничное предложение, высказанное с такой уверенностью, будто от меня ждали лишь благодарности.
Я даже не думала. Рука сама взметнулась и со всей силы, с хрустом, который был слышен мне одной, обрушилась на его щеку.
ХЛОП!
Звук, резкий и сухой, как выстрел, разорвал гул коридора. Наступила абсолютная, оглушительная тишина.
Я стояла, тяжело дыша, с горящей ладонью, глядя на него. На его глазах, в которых сначала мелькнуло чистое животное недоумение, а затем — ледяная, бездонная ярость. На его щеке, на которой проступал яркий красный след моих пальцев.
Я обвела взглядом замерший коридор. Все смотрели на меня. Ученики, учителя, застывшие с открытыми ртами. Его друзья, та самая свита, стояли в ступоре. Мускулистый парень с отвисшей челюстью, тот, что с блокнотом, даже перестал писать. А, по всей видимости, его лучший друг смотрел на меня с таким шокированным интересом, будто видел привидение.
И в этой звенящей тишине я поняла: только что я объявила войну. И перемирия не будет.
Секунда оглушительной тишины после пощечины растянулась в вечность. И в этой вечности во мне закипел ужасный, раздирающий внутренний конфликт.
«Боже, что я наделала?» — застучало в висках панической дробью. — «Ты только посмотри на него! Он президент, его родители всем заправляют! Тебя сейчас вышвырнут отсюда, даже не успев распаковать чемоданы! Извинись! Скажи, что это была шутка, что ты поскользнулась, что угодно!»
Я посмотрела на его лицо. На его щеку, пылающую алым следом моих пальцев, и на его глаза. В них уже не было ни капли насмешки, только черная, обжигающая ярость. И этот взгляд высушил на корню все мои робкие порывы к извинениям.
«Нет. Ни за что.»
Он унизил меня. Предложил мне себя, как подачку, в пыльном углу рядом со швабрами. Он смотрел на меня не как на человека, а как на вещь, которую можно купить или взять силой. И мой гнев был праведным. Он все заслужил. Каждую секунду этого позора.
«Но что теперь? Стоять здесь, под прицелом сотен глаз, и ждать, когда он что-то скажет или сделает? Ждать, когда его друзья придут ему на помощь? Нет. Я не выдержу этого. Не выдержу его взгляда.»
Инстинкт самосохранения, острый и безошибочный, кричал одно: «Беги!»
Я резко, почти грубо, развернулась, оттолкнувшись от шкафчиков. В ушах стоял звон, и я почти не слышала, что происходит вокруг. Краем зрения я заметила своих новоиспеченных «друзей». Кира смотрела на меня с ледяным, одобрительным интересом. Егор оценивающе поднял бровь. А Ян, поймав мой взгляд, коротко хмыкнул и одобрительно кивнул, беззвучно шепнув:
— Молодец. Он это заслужил.
Но его слова долетели до меня сквозь вату. Я уже шла, почти бежала, в сторону, противоположную от Кошмана.
— Валерия! Стой! Ты поняла, что ты сейчас сделала?! — это был голос Дианы, пронзительный и испуганный.
Я чувствовала, как она бросилась за мной, но я не обернулась. Не могла. Я шла, глядя прямо перед собой, не видя ни лиц, ни коридоров. Я прошла мимо кого-то, кто попытался меня остановить, отмахнулась от чьего-то прикосновения. Мне нужно было просто идти. Уйти.
Ноги сами понесли меня, повинуясь мышечной памяти, выработанной за утро. Повороты, лестница, еще один длинный коридор. Я толкнула первую же знакомую дверь с табличкой «Математика» и ввалилась внутрь.
Класс был пуст. Тихий, залитый утренним светом. Пахло мелом, деревом и тишиной. Я прошла до самого конца и рухнула на первую попавшуюся парту у окна. Только тогда я позволила себе выдохнуть. Дрожь, которую я сдерживала все это время, наконец вырвалась наружу. Я сжала руки в кулаки, чтобы они не тряслись, и уставилась в стекло, не видя ничего, кроме отражения своего собственного бледного, испуганного лица.
Что я наделала? Я только что ударила самого могущественного человека в этой академии. И теперь мне предстояло жить с последствиями. Если, конечно, меня вообще тут оставят.
Дверь в кабинет скрипнула, заставив меня вздрогнуть и оторваться от созерцания собственных рук. Войдяшая женщина остановилась на пороге, увидев меня одну в пустом классе. Это была не та пожилая учительница, которую я представляла себе для математики. Передо мной была высокая, статная женщина лет двадцати восьми, с длинными ухоженными русыми волосами, уложенными в идеальную волну. Ее взгляд был живым и проницательным.
— Раняя пташка? — ее голос прозвучал бархатно-насмешливо, но без злобы. — Валерия, верно? Новенькая.
Я лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она что-то отметила в электронном журнале на своем планшете, и в этот момент дверь снова открылась.
В кабинет вошел тот самый длинноволосый парень из свиты Кошмана, что все время что-то яростно строчил в блокнот. Он прошел мимо меня, словно я была частью интерьера, и направился к учительнице.
— Галина Евгеньевна, — произнес он с какой-то ехидной, почти интимной улыбкой, которую я видела впервые. — Сегодня всё в силе?
Учительница, Галина Евгеньевна, фыркнула и легонько, почти игриво, стукнула его кулачком по плечу.
— Степан, не позорься, — она кивнула в мою сторону, и ее улыбка мгновенно исчезла, сменившись профессиональной строгостью. — В классе есть люди.
Степан? Так его звали. Он лениво повернул голову, его взгляд скользнул по мне на секунду — пустой, безразличный — и вернулся к учительнице. Он что-то невнятно буркнул в ответ и отошел к окну, доставая свой вечный блокнот.
А у меня в голове застучало:
«Что это было? «Всё в силе?» Легкий, почти флиртующий удар по плечу?»
Эта сцена выбивалась из всего, что я успела узнать об отношениях между учителями и учениками в этой цитадели строгих правил. Что они могли скрывать?
Урок прошел для меня как в тумане. Я механически записывала за учителем, но мысли были далеко. За ним пролетели и остальные занятия. Я старалась быть как можно незаметнее, но чувствовала на себе взгляды — любопытные, оценивающие. Новость о пощечине, судя по всему, облетела академию быстрее, чем расписание.
Когда мы собрались на ужин в том же составе — Кира, Ян, Данил, Ева, Егор и теперь уже моя тень, Диана — атмосфера в столовой снова переменилась, едва мы вошли. На этот раз все смотрели прямо на меня. Десятки пар глаз. Одни — в основном такие же, как я, «небоги» — смотрели с нескрываемым одобрением, даже с восторгом. Другие — те, что побогаче и поближе к «Черному кругу» — с усмешкой, презрением или откровенным осуждением. Я чувствовала себя актрисой, вышедшей на сцену без знания роли, под ослепляющий свет софитов. Мне было не по себе, жарко, и я готова была провалиться сквозь землю.
Но мои новые «друзья», казалось, только этого и ждали.
— Вот это да-а-а! — восторженно прошептала Ева, наклоняясь ко мне. — Ты уже легенда!
— Солидный вход в местное общество, — с легкой усмешкой заметил Ян, и в его глазах читалось неподдельное уважение.
Даже Кира, обычно невозмутимая, оценивающе кивнула:
— Действенный метод. Теперь они знают, что ты не будешь молчать.
— Ты должна подкрепиться, героиня, — вдруг сказал Данил и подвинул ко мне свою нетронутую порцию фруктового салата. — На, за мой счет.
— Или мой коржик! — тут же предложила Ева, тыча в меня сладкой выпечкой. — Ты заслужила!
Их внезапная щедрость и подобострастие вызывали у меня тошноту. С утра они смотрели на меня как на диковинку, сейчас — как на знамя своего бунта. Мне не хотелось ни их еды, ни их восторгов. Я хотела только одного — чтобы все это исчезло.
— Спасибо, не надо, — отмахивалась я, отодвигая тарелку с салатом и отклоняя коржик. — Я не голодна.
Я уставилась в свою тарелку, чувствуя, как на меня смотрят сначала мои спутники, а затем и весь зал. Я съела ровно столько, чтобы не привлекать лишнего внимания, мечтая об одном — чтобы этот день поскорее закончился и я могла закрыться в своей комнате, где меня не будут видеть эти голодные, ожидающие чего-то глаза.
День, наконец, закончился. Мы с Дианой молча вернулись в нашу комнату-убежище, и тишина давила на уши тяжелее, чем гул столовой. Я опустилась на колени перед своими чемоданами, все еще стоявшими нетронутыми у кровати. Два черных ящика, полных обломков прошлой жизни. Я щелкнула замки, и они открылись с глухим стуком, выпустив запах дома — тот самый, что уже начал выветриваться, сменяясь стерильным воздухом «Олимпа».
Я начала механически выкладывать вещи на полку, чувствуя на себе взгляд. Диана сидела на своей кровати, поджав ноги, и не отводила от меня глаз. Ее молчание было густым, тягучим, и в нем явно зрело что-то важное. Она что-то обдумывала, что-то взвешивала, и ее пальцы теребили край мохнатого тапка.
Наконец, она не выдержала.
— Ты вообще понимаешь, — начала она тихо, почти шепотом, — кому ты перешла дорогу?
Я замерла с очередной стопкой книг в руках, не оборачиваясь.
— Ты знаешь, сколько лет мы все тут живем в страхе? — ее голос дрогнул, в нем впервые не было ни капли ее обычной напускной уверенности. — Страхе сделать что-то не так, оказаться на его пути, просто не понравиться ему?
Что-то во мне, натянутое как струна с самого утра, сорвалось. Я резко повернулась к ней, и книги с грохотом вывалились у меня из рук на полированный пол.
— А что я должна была сделать, по-твоему?! — выкрикнула я, и мой голос прозвучал хрипло и отчаянно. — Вежливо отказаться? Поблагодарить за предложение? Или, может, переспать с ним в этой грёбаной каморке для швабр, чтобы не мешать его величеству?!
Злость, горячая и слепая, выплеснулась наружу и так же мгновенно иссякла, оставив после себя горькую, тошнотворную пустоту. Я опустила голову, чувствуя, как по щекам катятся предательские слезы. Я просто стояла там, среди разбросанных книг и своего разбитого достоинства, дрожа от унижения и бессилия.
Диана это заметила. Она молча поднялась с кровати, подошла ко мне и, не говоря ни слова, мягко, но настойчительно взяла меня за руку. Она подвела меня к своей кровати и усадила на край, а сама села рядом. Потом она просто обняла меня. Нежно, по-сестрински.
— Тихо, — прошептала она мне в волосы. — Тихо, Лерка. Всё будет в порядке.
Я не сопротивлялась, позволив ей держать себя, и это странное ощущение чужой, но искренней в данный момент поддержки начало потихоньку растапливать лед внутри.
— Мы со всем разберемся, — сказала она уже более твердо, отпуская меня и глядя мне прямо в глаза. В ее васильковых глазах не было ни осуждения, ни страха, только решимость. — Пойми, сейчас... сейчас всё изменилось. Ребята... — она кивнула в сторону коридора, имея в виду Киру, Яна и остальных, — ...они теперь не против твоей компании. Наоборот. Ты сделала то, на что у них не хватало смелости. Ты бросила ему вызов. Для них ты... как глоток свежего воздуха в этой духоте.
Она говорила, а я слушала, и постепенно тяжесть в груди начала сменяться странным, новым ощущением. Не безопасности, нет. Но... принадлежности. Я больше не была одинокой мишенью в коридоре. Я, сама того не желая, вписала себя в другую историю. Историю, где у меня появились союзники. Ненадежные, странные, но союзники.
И пока Диана помогала мне собирать разбросанные книги, я поняла, что мое одиночество в этой войне закончилось. Оно просто сменило форму.