Глава 1: Богиня взошла на Олимп
Сумрак раннего утра был густым, почти осязаемым. Он застилал лес сизой дымкой, в которой стволы сосен теряли очертания, превращаясь в размытые теневые столбы. Машина — темный, потрепанный седан — была единственной точкой движения в этом застывшем мире. Она бесшумно рассекала асфальт, еще темный от ночной влаги, и только приглушенный шум мотора нарушал тишину.
Стекло задней двери было холодным. Я чувствовала этот легкий озноб через тонкую ткань кофты, прислонившись к нему виском. За окном проплывали замшелые камни, последние пожухлые папоротники и редкие одинокие березы с отслаивающейся корой, похожей на старую бумагу. Воздух за стеклом казался густым, наполненным запахом хвои, мокрой земли и чего-то горьковатого, осеннего.
В салоне пахло старой кожей сидений и слабым ароматом соснового освежителя. Таксист, незнакомый мужчина в темной куртке, сидел неподвижно, его руки в лежали на руле в одном положении. Он не включал радио, и эта тишина была тяжелее любого разговора.
Машина мягко покачивалась на неровностях дороги, длинные ветви временами скреблись по крыше, словно пытаясь задержать, не пустить дальше. Свет фар выхватывал из предрассветного мрака клочья низкого тумана, стелющегося по кюветам.
Машина, наконец, выбралась из когтистых объятий леса. Дорога сделала последний плавный поворот, и стена деревьев внезапно расступилась, словно гигантский занавес.
Таксист невольно сбросил скорость, и я инстинктивно выпрямилась на заднем сиденье, мои пальцы впились в его край.
Перед нами расстилалась безупречно ухоженная территория, но ее почти не было видно за исполинским ограждением — высоким забором из белого мрамора или отполированного камня, холодного и сияющего даже в пасмурном свете. И в этом заборе, на равном расстоянии друг от друга, были вмурованы монументальные барельефы. Суровые, идеально вырезанные из того же белого камня лица смотрели вдаль пустыми глазами. Зевс с вьющимися локонами бороды, Афина в шлеме, Аполлон с непоколебимым спокойствием — они были воротниками, стражами этого места, безмолвно предупреждая: дальше — царство богов.
А за ними, в глубине, стоял он. «Северный Олимп».
Главный корпус был размашистым, грандиозным зданием в форме буквы «П», будто гигантские каменные руки, раскрытые для холодного объятия. Он был построен из того же ослепительно-белого материала, что и забор, и казался высеченным из единой глыбы льда или горного хрусталя. По всему его фасаду, от земли до карниза, тянулись ряды мощных колонн, отбрасывающих длинные, строгие тени. Они придавали зданию незыблемый, древний вид, словно это был не учебный корпус, а храм или дворец, простоявший здесь тысячелетия.
Он не просто располагался на земле — он владел ей, доминируя над всем пейзажем. От его холодного, геометрически безупречного величия захватывало дух и перехватывало горло. Это была не просто школа. Это была цитадель.
Мягкий толчок, и машина замерла, будто затаив дыхание. Глухота, наступившая после выключения двигателя, была оглушительной после долгой дороги. Она давила на уши, и лишь легкий шелест ветра в верхушках сосен за спиной напоминал, что мир вокруг еще жив.
Я толкнула тяжелую дверь и вышла наружу. Осенний воздух, холодный и влажный, ударил в лицо, заставив меня резко вздрогнуть и инстинктивно сжаться. Я куталась в свою слишком легкую для такой погоды кофту, пытаясь спрятать в поднятом воротнике и ладони, но ледяная сырость проникала повсюду. Мой взгляд, скользнув по циферблату наручных часов, замер на цифрах: 6:07. В мозгу тут же отозвалось едким уколом:
«Слишком рано. Идиотка. Сиди же в машине, жди, как все нормальные люди».
Но было поздно.
Таксист, не проронив ни слова, вышел, обходя машину. Его движения были выверенными и безразличными. Он открыл багажник, откуда достал два черных, потрепанных чемодана — последних свидетелей моей рухнувшей жизни. С глухим стуком он поставил их на мокрую от росы брусчатку прямо передо мной, будто вынося приговор. Дверца захлопнулась, двигатель вздохнул, и машина, развернувшись, поплыла обратно, к темному провалу лесной дороги, растворившись в тумане за считанные секунды. Я осталась в полном одиночестве на этом гигантском каменном плацу, лицом к лицу с величавым дворцом.
И в этой звенящей, давящей тишине, словно в ответ на мою безмолвную панику, раздался низкий, гулкий скрежет. Казалось, что скрипел не металл, а сам воздух. Исполинские белые ворота Цитадели, которые секунду назад казались монолитной, неприступной скалой, пришли в движение. Медленно, с немым достоинством, они поползли внутрь, открывая темный, сияющий проем.
Из этой каменной пасти, озаренный теперь мягким светом изнутри, вышел мужчина лет сорока. Его плотная, приземистая фигура в идеально сидящем дорогом костюме казалась неотъемлемой частью этого ландшафта, как один из стражей-барельефов на заборе. Румянец на его щеках выглядел искусственным в этом холодном утре, а добродушная улыбка не достигала глаз, которые моментально, словно радар, нашли и зафиксировали меня.
Он видел меня несколько секунд — одинокую, съежившуюся от холода девочку с жалкими чемоданчиками, чей взгляд, полный смеси страха и непрошенного восхищения, скользил по могучим колоннам, впитывая подавляющую мощь его владений.
— Величие архитектуры, не правда ли? — раздался его бархатный, обволакивающий голос, заставивший меня вздрогнуть и резко опустить глаза, словно поймали на чем-то постыдном. — Нравится?
Он уже подошел близко, и его рука, ухоженная и мягкая, была протянута для рукопожатия. Я машинально вложила в нее свою ледяную.
— Новоженин Алексей Сергеевич, директор этой скромной обители знаний, — представился он, и его пальцы на мгновение сжали мою ладонь с теплой, но безжалостной силой. — Рад приветствовать вас в «Северном Олимпе». Валерия Воронцова, я прав? Всегда приятно видеть новых, пытливых умов.
Его взгляд скользнул по моему лицу, по простой одежде, по чемоданам, задержавшись на долю секунды дольше, чем было необходимо. Это был взгляд оценщика.
— Не стойте на холоде, дитя мое, совсем замерзнете, — его голос стал отечески-заботливым, но в глубине глаз читалась иная, деловая повестка. — Вы, я вижу, человек целеустремленный, раз прибыли с первыми лучами. Это похвально. Позвольте мне лично ознакомить вас с вашим новым... пристанищем. Вам предстоит здесь многое узнать.
И, плавно развернувшись, он жестом, не терпящим возражений, пригласил меня следовать. Его широкая спина заслонила весь остальной мир. Оставалось только белое каменное чрево цитадели, сияющее воротами, готовое поглотить меня целиком.
Пройдя за директором сквозь массивные ворота, я переступила незримую черту. Воздух внутри будто сгустился, стал тихим и застывшим, как в гигантской ракушке. Первое, что бросилось в глаза — огромный фонтан в центре площади. И в его середине, взметнувшись к серому небу, возвышался Посейдон с трезубцем в руке и свирепым взглядом. Но вода не била струями, не журчала. Чаша фонтана была сухой, уставшей, на дне валялось несколько пожухлых листьев.
«Конечно, еще слишком рано, — тут же подумала я. — Его просто не включили».
Было что-то неуютное в этом молчании бога морей, замершего в ожидании.
— Ну, вот и сердце нашего маленького государства, — раздался рядом бархатный голос Алексея Сергеевича.
Он широким жестом, словно представляя дорогого гостя, обвел рукой пространство перед нами.
— Слева — храм знаний, наш учебный корпус. Справа — обитель отдыха, спальный корпус. А прямо по курсу, — он указал на самое внушительное здание в глубине, тоже белое и колоннадное, — место для развития духа и тела. Корпус спорта и искусств.
Я скользнула взглядом по всем трем зданиям. Они и правда стояли, как древнегреческие храмы, опоясанные рядами белоснежных колонн. Они были настолько идеальными, настолько монументальными, что казались ненастоящими, словно декорация к спектаклю, в котором мне теперь предстояло играть. От них веяло таким ледяным, безразличным величием, что я невольно ежась, снова поправила воротник кофты.
— Моя приемная, как вы понимаете, находится в храме знаний, — продолжил директор, уже направляясь к левому зданию. Его шаги были бесшумными по идеально гладкой брусчатке. — Пройдемте, Валерия. Нужно оформить необходимые документы и выдать вам ключ.
И я пошла за ним, чувствуя, как спину леденит взгляд пустых окон и безмолвного каменного Посейдона.
Переступив порог учебного корпуса, я успела лишь мельком охватить взглядом высокий потолок, холодный блеск мрамора под ногами и громадную, висящую в холле люстру, прежде чем директор свернул в первую же дверь направо. Кабинет оказался на удивление близко к выходу, будто он только и делал, что ждал, кто первым переступит порог. Так я и не разглядела ничего толком, кроме впечатления подавляющей, бездушной роскоши.
Кабинет был таким же, каким и должен быть кабинет директора «Олимпа» — большой, с темным дубовым столом, пахнущий дорогой кожей и старой древесиной. Новоженин прошел за свой стол и жестом предложил мне сесть в массивное кожаное кресло напротив. Оно было мягким и глубоким, и я утонула в нем, чувствуя себя еще более нелепо и по-детски маленькой.
— Воды? Чая? Может, кофе? Дорога, я уверен, была утомительной, — его голос звучал ровно и учтиво, но за этой учтивостью сквозил четкий регламент, а не искреннее желание помочь.
— Нет, спасибо, — выдавила я, сжимая руки на коленях. Мне не хотелось ничего, кроме одного — поскорее остаться одной.
Он не стал настаивать. Вместо этого он достал из папки несколько листов и плавно подвинул их через стол ко мне вместе с дорогой перьевой ручкой.
— Стандартная процедура, Валерия. Подпишите, пожалуйста, вот здесь и здесь. Подтверждение о прибытии и ознакомление с правилами внутреннего распорядка и техникой безопасности.
Я пробежала глазами по тексту, не вникая в смысл. Слова сливались в сплошное полотно официальных фраз. Я просто подписалась, стараясь, чтобы почерк не выдавал дрожи в пальцах.
Затем он вручил мне еще один лист — расписание.
— На первую неделю. Обычно их разносят по комнатам в воскресенье вечером, но раз уж вы здесь, сэкономим время воспитателю.
Я бегло глянула на сетку уроков, но мозг отказывался воспринимать названия предметов и номера кабинетов. Эта комната, эта неестественная тишина, его пристальный, оценивающий взгляд — все это давило на меня. Роскошь здесь была не для уюта, а для демонстрации власти, и я чувствовала себя в ней лишней.
— Спасибо, — сказала я, складывая расписание. И, собрав всю свою решимость, добавила: — А можно... можно уже посмотреть мою комнату?
Новоженин улыбнулся той же чуть-чуть недотягивающей до глаз улыбкой.
— Конечно, конечно. Я понимаю, вы хотите освоиться. — Он поднялся и провел меня обратно через холл, но вместо того, чтобы выйти на площадь, мы миновали стеклянный переход и оказались в спальном корпусе.
Здесь пахло уже не мрамором, а казенной чистотой и немного едой из столовой. Мы остановились в просторном холле, где на стене висела схема этажей.
— На этом мои полномочия, как говорится, исчерпаны, — развел он руками с деланным сожалением. — Подниматься в женский корпус мужчине, даже директору, некомпетентно. Да и дел, признаться, горы.
Он протянул мне один-единственный ключ с тяжелой пластиковой биркой, на которой было выдавлено: Ком. 205.
— Второй этаж. Лестница направо. Лифт в конце коридора. Удачи, Валерия. Если что, моя приемная всегда открыта.
И с этими словами он развернулся и ушел тем же беззвучным, уверенным шагом, оставив меня одну посреди незнакомого здания, с ключом в ладони и сжимающимся от тревоги сердцем. Дорога в мою новую жизнь сузилась до этого холодного ключа и номера на бирке. 205. Теперь мне предстояло найти ее самой.
Лестница направо оказалась широкой, мраморной, с резными перилами, но я, следуя указанию, предпочла лифт в конце коридора. Мое отражение в его зеркальных стенах было бледным и немного испуганным. Второй этаж встретил меня длинным, залитым холодным светом коридором с одинаковыми дверями по обе стороны. И прямо напротив лифта, в торце этого коридора, сиял тот самый балкон.
Он был именно таким, как я успела мельком увидеть снизу — огромный, открытый всем ветрам, огражденный лишь невысокими белыми колоннами. Оттуда тянуло свежим, влажным воздухом и одиночеством. Проход на балкон был безупречно чист, словно им никто не пользовался.
Я повернулась спиной к этому виду и нашла свою дверь. 205. Металлическая цифра «5» слегка отходила от поверхности, будто кто-то пытался ее отодрать. Сердце застучало чуть быстрее. Я вставила холодный ключ в замочную скважину. Механизм повернулся с тихим, но уверенным щелчком, который прозвучал оглушительно громко в звенящей тишине коридора.
Толкнув дверь, я замерла на пороге, предвкушая роскошь. И не ошиблась.
Комната была просторной, светлой и... идеально стерильной. Воздух пахнет свежей краской и чистотой. Стены — идеально белые, без единой трещинки или пятна. Пол — темный, отполированный до зеркального блеска ламинат, по которому я боялась ступить, чтобы не оставить царапин.
Мой взгляд сразу же выхватил главное: справа и слева, приставленные к стенам, стояли две большие деревянные кровати с высокими спинками. На них ниспадали легкие белые балдахины, делая их похожими на ложа древнегреческих богинь. И на одной из них, правой, под струящимся шелком, под одеялом, спала девушка. Из-под горы подушек виднелась только макушка с растрепанными золотистыми волосами, и доносилось ровное, сонное сопение.
Я затаила дыхание и, как могла тише, прикрыла за собой дверь. Поставив свои два черных чемодана у входа, будто стыдясь их невзрачности, я продолжила осмотр.
Помимо кроватей, в комнате были два массивных шкафа из темного дерева и два таких же письменных стола. Один, справа, стоял абсолютно пустой, готовый к моему приходу. Второй, слева, рядом со спящей соседкой, был завален хаотичной грудой тетрадей в ярких обложках. Среди них притаился тонкий дорогой ноутбук с яблоком, а рядом, словно драгоценные трофеи, стояли флакончики духов и баночки с косметикой тех брендов, названия которых я теперь могла знать только из глянцевых журналов.
На цыпочках я подошла к большому панорамному окну, которое занимало почти всю стену между кроватями. И замерла.
Вид за стеклом был великолепен. Лес, подступавший к самой академии, уходил волнами к горизонту, к огромному озеру, воды которого сливались с пасмурным небом в единое серебристо-серое полотно. Сосны, ели, золотистые пятна берез... Карельский перешеек. Он был суровым, молчаливым и невероятно красивым. В этой первозданной природе, которую не смогла победить даже вся эта мраморная роскошь «Олимпа», было какое-то утешение.
Я прислонилась лбом к прохладному стеклу. Да, комната была роскошной. Но в ее безупречной, почти музейной чистоте не было тепла. А за окном дышала настоящая, вечная жизнь. И где-то там, за этим озером, оставался мой старый, сломанный мир.
Тишину комнаты, такую же хрупкую, как утренний лед на лужах снаружи, разорвал резкий звук — недовольное, сонное кряхтение. Я обернулась от окна и застыла, пойманная на месте преступления.
На кровати происходило медленное пробуждение. Девушка, казавшаяся во сне хрупкой фарфоровой куклой, теперь с гримасой неудовольствия выпутывалась из шелкового плена простыней и одеяла. Ее волосы, которые наверняка были гордостью и достоянием, сейчас представляли собой бунтующее золотистое облако, торчащее махровыми вихрами. Пухлые, розовые от сна губы были беззвучно сложены в капризный бантик, а на щеках пылал яркий, почти кукольный румянец.
Она села, и я увидела ее пижаму — бирюзовый короткий комплект, состоявший из рубашки с отворотами и смехотворно коротких шортиков, открывавших светлые, гладкие ноги. Движения ее были раздраженно-медлительными, когда она, не глядя, нащупала ногой мохнатые белые тапочки-зайцы и засунула в них ступни.
Ее взгляд, мутный и не сфокусированный, скользнул по мне, и в нем не было ни капли любопытства — лишь легкая, утренняя досада.
— Ни свет ни заря... — прохрипела она, и ее голос звучал так, будто она глотала битое стекло. — Совсем охренели, что ли? Шесть утра, блин. Люди спят.
Она зевнула, не прикрывая рта, и потянулась с таким видом, будто в комнате никого, кроме нее, и не было. Воздух стал густым и неудобным. Я стояла, как школьница у доски, чувствуя каждую свою слишком дешевую вещь, каждый неловкий жест.
— Диана Морозова, — бросила она наконец, откидывая со лба непослушную прядь. Ее глаза, теперь ясные и холодные, как озерный лед, уставились на меня. В них не было приветливости — лишь оценивающее, слегка презрительное скольжение сверху вниз. Она изучала меня, мою простую кофту, мои джинсы, и в этом взгляде читалось четкое понимание иерархии. — Ну, и кто ты, мой новый сосед? Откуда такая прыть? И... — она сделала маленькую, театральную паузу, — ...родители твои кто? Чем, так сказать, промышляют?
Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неудобный, как пощечина. Он был задан с такой неприкрытой бесцеремонностью, будто она спрашивала о породе собаки. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, а ладони становятся ледяными и влажными.
— Валерия, — выдавила я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотела. — Воронцова. Из Петербурга.
Я сознательно оборвала фразу на этом, оставив вопрос о родителях висеть в воздухе, притворившись, что не расслышала. Но мы обе знали, что это была ложь. Мы обе знали, что в этой безупречной комнате с балдахинами именно этот вопрос и был единственным, кто имел значение. И пока она смотрела на меня, а я на нее, между нами зияла пропасть, куда более широкая, чем несколько метров полированного пола.
Шлепая своими мохнатыми тапочками, Диана лениво проследовала в ванную, щелкнув за собой дверью. Воздух в комнате снова застыл, но теперь он был наполнен гулким эхом ее присутствия. И именно в этой тишине мой взгляд упал на то, что ждало меня на простыне.
Это был не просто комплект одежды. Это был тщательно продуманный костюм для игры в другую жизнь. Черная теннисная юбка, лежавшая идеальным кругом. Рядом — пиджак строгого кроя, от которого пахло дорогим свежим сукном. Белоснежная рубашка с намеком на талию, с тонкими, едва заметными защипами. Все это было аккуратно разложено, как экспонат в витрине. Рядом лежала хрустящая упаковка нетронутых бежевых колготок, а у изголовья, начищенные до ослепительного блеска, стояли туфли «Мери Джейн» — этакие изящные кандалы на низком каблуке.
Мной овладела странная торопливость, будто я боялась, что костюм исчезнет, если я не надену его немедленно. Я сбросила свою старую, пропахшую дорогой и страхом одежду и начала облачаться. Ткань рубашки была холодной и неприятно гладкой, словно змеиная кожа. Пуговицы упирались, не желая проходить в узкие петли. Пиджак лег на плечи неестественно тяжело, а юбка скользила по бедрам, оголяя колени. Колготки, эти шелковистые оковы, с шипением обтянули ноги. И наконец, туфли — их жесткие носы сдавили пальцы, а каждый мой шаг отдавался в тишине комнаты глухим, чопорным стуком.
Я подошла к большому зеркалу на дверце шкафа, и сердце болезненно сжалось. Из него на меня смотрела не я. Не та Валерия, которая еще вчера была собой. Это была ухоженная, строгая кукла со скульптурными скулами, миндалевидными глазами цвета темного янтаря и припухлыми губами, поджатыми в тугую ниточку. Упрямо курносый нос и прямоугольная форма лица придавали образу резкости, а под левым глазом — та самая крошечная родинка, словно последняя точка, которую забыли стереть. Я идеально вписывалась в интерьер. Я была точной копией тех, кого видела мельком на фотографиях в брошюре об академии — надменных, безупречных детей, чьи миры покоились на незыблемом фундаменте семейных капиталов.
«Когда-то и мой мир был таким», — пронзила меня острая, как лезвие, мысль. «Когда-то и я была той, на кого теперь должна равняться, чью жизнь теперь должна имитировать.»
И тогда, как будто кто-то сорвал предохранитель в моей голове, память ударила обухом.
Проснулась от тишины вместо смеха. Яркое утро, солнечные зайчики на паркете гостиной... и отец. Он стоял на коленях. Не в молитве, а в полном, безмолвном крушении. Вокруг него, словно опавшие листья, лежали разбросанные бумаги, испещренные злыми черными цифрами. Его плечи были сгорблены под невыносимой тяжестью, а лица... лица я не помнила, только маску абсолютного поражения. А в окно — мигалки подъезжающих машин. Слепящие синие вспышки, пойманные хрустальной вазой на столе, размножались, заполняя комнату призрачным, угрожающим светом. То самое мгновение. Та самая трещина, расколовшая мою жизнь на «до» и «после».
Нервы сжали горло тугой петлей. Пальцы сами, помимо воли, потянулись к лицу, и подушечка указательного легла на шершавую, знакомую точку под глазом. Моя родинка. Мой талисман и моя слабость. Вредная, успокаивающая привычка, возвращавшая меня в себя, когда реальность грозила разорвать на части.
В этот миг дверь ванной открылась, выпустив облако пара и запах дорогих духов. Диана вышла преображенная: влажные волосы убраны в идеальный небрежный пучок, лицо сияло свежестью, а легкий макияж подчеркивал бездну ее голубых глаз. Ее взгляд, быстрый и цепкий, сразу же нашел меня, застывшую у зеркала с прижатым к щеке пальцем.
— Ой, нет, — фыркнула она, направляясь к своему столу, заваленному косметикой. Она взяла тюбик с блеском для губ и, подойдя ближе, оглядела меня с ног до головы. — Я смотрю, на тебе лица нет. Бледная, как полотно. В глазах — тоска зеленая.
Она сделала паузу, нанося блеск, и ее отражение в зеркале встретилось с моим.
— Это не дело, новенькая. Серьезно. Ты же теперь не в обычной школе. Ты — потенциальная звезда нашего «Олимпа». — Она сказала это с такой непоколебимой уверенностью, с такой простой верой в священность этого статуса, что мне стало физически тошно. — В первый день нельзя выглядеть жертвой. Никаких кислых минок! Ты должна сиять, детка! Сиять, чтобы все эти Артемы и Кириллы аж кусать себе локти начали!
Она сверкнула передо мной своими сияющими, липкими от блеска губами. Какое уж тут сияние, когда внутри — только холодный пепел и отголоски мигалок в ночном окне.
Несмотря на ком в горле и ледяные пальцы, я заставила себя задать вопрос, вертевшийся на языке с момента, как она их назвала.
— А кто... Артем и Кирилл? — прозвучало тише, чем я хотела.
Этого было достаточно. Глаза Дианы вспыхнули азартным, знакомым ей одной огоньком, будто она ждала этого момента всю свою жизнь. Она снова плюхнулась на свою кровать, поджав ноги, и обхватила колени руками, превращаясь в увлеченного сказителя.
— О, это же целая институция! — воскликнула она, и ее голос зазвенел подобно колокольчику. В нем не было страха, только подобострастное восхищение. — Артем Кошман. Президент нашей Академии, если официально. А неофициально... ну, ты только посмотри на это место. — Она широко повела рукой, очерчивая потолок с лепниной. — Его родители — те самые спонсирующие руки, которые держат на плаву весь этот «Северный Олимп». Он здесь... бог, если хочешь знать. Ну, или царь. И он главарь «Черного круга».
Мой рот приоткрылся, чтобы спросить, что это за круг такой, но Диана, не переводя духа, уже неслась дальше, ее слова лились водопадом, не оставляя места для вопросов.
— А Кирилл... — ее голос смягчился, в нем появились какие-то томные, мечтательные нотки. — Кирилл Горбин. Это его правая рука. Нет, даже не рука — тень, отражение, брат, если угодно. Их семьи дружат, они сами с пеленок. И если Артем — это холодная, абсолютная власть, то Кирилл... — она хихикнула, — он тот, кто эту власть делает обаятельной. Ну, ты понимаешь.
Я не понимала. Вообще ничего не понимала. «Черный круг» звучал как что-то из плохого фильма про мафию, а не про школу. Эти имена — Кошман, Горбин — она произносила с такой интонацией, будто это имена святых или кинозвезд. А я сидела в своей новой, неудобной форме и чувствовала себя не просто новенькой, а попавшей в чужую страну, где говорят на неизвестном языке и поклоняются странным, каменным идолам. Ее взгляд блестел, когда она говорила о них, и этот блеск был мне непонятен и чужд. Я просто смотрела на нее, пытаясь скрыть нарастающую тревогу за маской вежливого интереса, и думала лишь одно:
«Во что я ввязалась?»