Глава 11: Танцующий с врагом
Сознание вернулось ко мне не резко, а медленно, как поднимающаяся мутная вода. Сначала я почувствовала боль — тупую, пульсирующую в висках. Потом — неестественную тяжесть в правой руке. Я заставила себя открыть глаза.
Мир был тусклым, размытым, будто я смотрела сквозь грязное стекло. Потолок моей комнаты плыл легкими кругами. Я попыталась повернуть голову, и волна тошноты тут же накатила на меня. Только тогда я заметила — в мою правую руку, лежащую поверх одеяла, была воткнута игла, закрепленная лейкопластырем. От нее шла тонкая прозрачная трубка, ведущая к капельнице, стоящей на металлической стойке рядом с кроватью.
Паника, острая и холодная, пронзила меня сквозь туман.
«Что это? Что случилось?»
Сердце заколотилось, прибор рядом запищал, отреагировав на учащение пульса.
— Тише. Лежи.
Четкий, спокойный голос нашего фельдшера, Марии Викторовны, женщины с лицом, не выражающим ровным счетом ничего, кроме профессионального безразличия. Она поправила подушку под моей головой, не глядя мне в глаза.
— У тебя был обморок. Синкопе, если по-научному. От стресса и хронической нехватки сна. Плюс, судя по анализам, которые мы успели взять, ты почти ничего не ела последние дни. Идеальный шторм.
Я попыталась открыть рот, чтобы спросить... что? Из-за чего именно? Голова не варила совсем, мысли были вязкими и медленными, как патока.
Но она, не дожидаясь вопросов, продолжила, проверяя скорость капельницы:
— Я поставила тебе цитофлавин и глюкозу. Ближайшее время будешь спать как убитая, это нормально. Организму нужен перезапуск.
Затем она обернулась к кому-то, стоявшему в глубине комнаты, у окна, в тени:
— Как только капельница закончится, позовете меня. Снимите сами и пережмите кубиком ваты, вот здесь. Я зайду, проверю давление. — и, кивнув, удалилась, закрыв дверь с тихим щелчком.
Тот, кто стоял у окна, сделал шаг вперед, выйдя из полосы вечернего света. Артем. Он подошел и присел на край соседней кровати, той самой, что была Дианы. Он сидел, склонившись вперед, локти на коленях, и смотрел на меня. Не на капельницу, не на приборы, а прямо в глаза. Его лицо было серьезным, без привычной маски отстраненности или насмешки.
Мой мозг потихоньку, со скрипом, начинал приходить в себя. Обрывки воспоминаний: библиотека, его слова, серое пятно, накрывающее все.
— Тебе каждый раз удается срывать все мои планы, — сказал он наконец. Голос его был тихим, ровным, но в нем звучала не злость, а какая-то глубокая, усталая досада.
— Извини, — прошептала я автоматически, и мой собственный голос показался мне сиплым и чужим.
Он тяжело вздохнул, провел рукой по лицу, и в этом жесте было столько непривычной усталости, что мне стало не по себе.
— Почему ты так не заботишься о себе? — спросил он.
И это был не упрек, не обвинение. Это был самый настоящий, самый непонятный для меня вопрос. В его глазах читалось что-то похожее на недоумение, смешанное с раздражением. Как будто моя саморазрушительная халатность лично его оскорбляла. Как-будто ему было не все равно.
И это «не все равно», прозвучавшее в его голосе и застывшее во взгляде, было страшнее любой его ярости, любого холодного расчета. Потому что оно ломало все правила нашей игры.
— Я... волнуюсь за других больше, чем за себя, — протянула я наконец, мои слова прозвучали слабо и глупо в тишине комнаты. Это была полуправда, вырванная из самой глубины усталости.
Он перестал смотреть на меня, его взгляд был прикован к капельнице, где по капле, с неумолимой медлительностью, падала в прозрачную камеру жидкость.
— Это из-за твоего отца? — спросил он, и вопрос прозвучал не как допрос, а скорее как логическое предположение. — Он свободен. Дело закрыли. Система сработала.
Я уставила взгляд в потолок, чувствуя, как подступает тошнота от собственной слабости и от этой нелепой ситуации.
— Нет, — выдохнула я. — Я не о нём.
— А о ком же?
Вопрос повис в воздухе, острый и прямой. Я закрыла глаза, чувствуя, как холодок от лекарства разливается по вене, а в голове стучит одно-единственное слово. Правда. Сказать или молчать? Продолжать нести этот крест в одиночку или сбросить хоть часть груза на него, даже если он его не примет?
— О тебе, — прошептала я в почти полной темноте под веками.
Тишина. Настолько густая, что можно было услышать, как шелестит мое сердце, бьющееся где-то в горле.
— Обо мне? — его голос был лишён интонации. Просто два слова, брошенные для проверки слуха.
Я открыла глаза. Он смотрел на меня. В упор. Без защиты, без маски. Его лицо было бледным в сгущающихся сумерках.
И висел этот вопрос довольно долго. Я чувствовала, как секунды превращаются в часы, пока я взвешивала риски и последствия. Но тело было слабым, воля надломлена, а призрачная надежда на то, что я не одна в этой войне, оказалась слишком сильной.
— Я играю в эту игру ради тебя, — начала я, и слова полились сами, тихим, ровным потоком исповеди. — Тогда, когда я нашла тебя в электрощитовой... Мне показалось, что ты не справишься один. Что они раздавят тебя.
Я сделала паузу, собираясь с силами.
— Я вступила в белый круг. Официально. Я дала их дурацкую клятву Фемиде. Я сижу на их собраниях. И всё для того, чтобы фильтровать информацию. Чтобы знать, что они замышляют. И передавать тебе. Я... я пытаюсь быть твоим переговорным пунктом. Твоей... тенью в их логове.
Я выдохнула и откинула голову на подушку, чувствуя невероятное облегчение и одновременно леденящий ужас. Всё. Теперь он знает.
Он молчал. Не шевелился. Его лицо было каменным. Потом он медленно, очень медленно, покачал головой.
— Спасибо, конечно, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучала та самая, знакомая мне, холодная резкость, от которой сжималось сердце. — Но я не просил кого-либо о помощи. Тем более, когда эта помощь делается в убыток себе.
Он наклонился ближе, и его глаза в полумраке казались совсем черными.
— Представь, какого мне сейчас? Девушка страдает, доводит себя до обморока в библиотеке, ради спасения парня. Разве не должно быть наоборот? Разве не парень должен...
Он не договорил, резко откинулся назад, словно обжегшись о собственные слова.
Я тяжело вздохнула, чувствуя, как по щеке скатывается предательски горячая слеза. Я не хотела плакать. Совсем не хотела.
— Они... — его голос дрогнул, — они твои друзья или нет всё-таки? Белый круг?
— Я не знаю, — наконец призналась я, и в этой простой фразе прозвучала вся моя усталость, все мои сомнения. — Я запуталась.
Он снова посмотрел на меня, и его взгляд был уже другим — более проницательным, более... человечным.
— И ты теперь — мой временный союзник? Рискующая собой без всякой на то причины?
Я не знала, что ответить. Потому что причина была. Но она была такой хрупкой, такой необъяснимой, что я боялась произнести ее вслух.
Я быстро поправилась. Цитофлавин, сон «как убитой» и наконец-то появившийся аппетит сделали свое дело. Уже через неделю я стояла на ногах уверенно, и странное дело — эта «болезнь» придала мне какую-то внутреннюю твердость. Может, потому что я наконец все сказала. Сбросила часть груза. Или потому что теперь у меня была хоть какая-то, пусть и призрачная, связь с ним.
Артем постоянно держался рядом. Не явно, не навязчиво. Но на уроках его место было рядом с моим (спасибо Петровой и ее странной прихоти). В столовой он всегда оказывался за соседним столом. В библиотеке я могла поднять голову от книг и встретить его взгляд, который тут же отводился в сторону. Появилось стойкое ощущение, что он присматривает за мной, как за хрупким, неразумным младенцем, который вот-вот снова упадет в обморок или натворит глупостей.
Это, разумеется, заметил и белый круг». Особенно Кира. Ее взгляд, полный подозрения и расчета, стал чаще задерживаться на нас. Я поспешила «признаться» им на очередном собрании в подвале, что лишь копаюсь в логове врага, играя на его внезапной, сомнительной симпатии ко мне.
— Он ослабел, — шептала я им, глядя на колеблющееся пламя свечи. — Он ищет опору. А я буду той опорой, которая в нужный момент шатнется и обрушит на него всё.
Они верили. Или делали вид, что верят. Ян кивал с одобрением, Егор что-то записывал в свой блокнот, а Диана избегала моего взгляда.
Чувство совести и предательства жгло меня изнутри, но я глушила его одной-единственной мыслью: это ради него. Ради той самой «справедливости», которую они так изгадили своими играми. Это на благо.
И вот, пятнадцатое декабря. Запах хвои, предвкушение праздника и свободы витало в воздухе. Еще чуть-чуть — и снова каникулы. Нас, всех студентов, собрали в столовой. Но это была необычная столовка: все столы и стулья куда-то исчезли, обнажив паркетный пол, отполированный до зеркального блеска.
Директор, важный и надутый, как индюк, стоял в центре зала.
— Дорогие ученики! — возвестил он. — В этом году, в канун отъезда, мы решили устроить не просто ужин, а настоящий Снежный бал! Приедут гости, спонсоры, важные персоны. Наша задача — показать себя с лучшей стороны. А значит, мы должны научиться танцевать. Правильно танцевать. Чтобы не упасть лицом в грязь в самый ответственный момент.
По залу пробежал смешанный гул — от возмущения до легкого оживления.
— Не будем терять ни минуты! — продолжил директор, потирая руки. — Разбейтесь по парам и приступим к разучиванию вальса! Музыка, пожалуйста!
Из колонок полилась плавная, торжественная мелодия. И в этот же миг в зале началась тихая паника. Взгляды забегали в поисках партнера. Белый круг инстинктивно потянулся друг к другу. Черный — тоже.
А я стояла посередине, чувствуя, как сердце снова начинает бешено колотиться.
Тут ко мне подошел Ян и, слегка склонившись, протянул руку с театральной галантностью:
— Будете моей миледи на этот вечер?
Его глаза светились той самой праведной уверенностью, которая заставляла других верить в его «дело». И я уже открыла рот, чтобы сказать автоматическое «да» — это было бы безопасно, логично, удобно для моей прикрытия. Но слово застряло в горле.
Вдруг Яна кто-то мягко, но неотвратимо отодвинул за плечо в сторону. Словно отстраняя неодушевленный предмет.
— Она уже занята. Верно?
Артем стоял теперь между нами. Он не смотрел на Яна, его взгляд был прикован ко мне. В его темных глазах не было ни просьбы, ни вопроса. Там читалась та же спокойная, непоколебимая уверенность, что и у Яна, но подкрепленная чем-то другим — не идеей, а простым фактом своего существования. Фактом, который здесь, в этих стенах, все еще значил больше любых красивых слов.
Я оказалась между двумя огнями. Между холодным, расчетливым пламенем белого круга и темным, поглощающим пламенем, которое я сама для себя выбрала. И я знала, чей выбор сделаю. Но как это сказать?
Слова вырвались сами, тихие, но четкие:
— Прости, Ян.
Я не смотрела ему в лицо, не хотела видеть разочарование или подозрение. Вместо этого я вложила свою руку в протянутую ладонь Кошмана. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — крепко, почти болезненно, но без грубости. Собственнически.
Артем бросил короткий, победный взгляд на Яна, и уголок его рта дрогнул в едва уловимой, но безжалостной ухмылке. Это был не просто триумф. Это было напоминание о границах, о иерархии, которую все здесь, включая Яна, внутренне признавали.
— Что ты делаешь? — прошептала я, когда он повел меня от растерянно застывшего Яна в сторону расчищенного для танцев пространства.
— Я же всё-таки должен как-то выигрывать у этих ботанов? — ответил он так же тихо, его губы почти касались моего уха. — Пускай на этот вечер ты будешь моим компаньоном.
Компаньоном. Не партнершей. Не дамой. Не союзницей. Компаньоном, как некто, сопровождающий важную персону. В этом слове была вся его снисходительность и вся моя унизительная, но добровольная роль.
Я молча поджала губы, чувствуя, как по спине пробегают мурашки — от его близости, от дерзости этого жеста, от тяжелого взгляда Киры, который я ощущала на себе со спины. Мы подошли к центру, где директор и наша воспитательница Петрова, красные от смущения и усердия, уже показывали незамысловатые па вальса. Их движения были угловатыми, лишенными грации, но полными торжественной важности.
Артем отпустил мою руку, чтобы принять правильную позицию. Его правая рука легла мне на талию — твердо, уверенно, без колебаний. Моя левая — ему на плечо. Наши свободные руки соединились в воздухе.
— Слушай мое дыхание, — сказал он так тихо, что я скорее прочитала это по губам. — И не наступай мне на ноги. Я в этих туфлях сегодня в первый раз.
Тем не менее, за всю трехчасовую репетицию я наступила ему на ноги не менее пятидесяти пяти раз. Ирония была в том, что всю мою осознанную жизнь мама обучала меня вальсу. Мы репетировали в гостиной под старые пластинки, и я, маленькая, в пышной юбке, старательно вышагивала под ее счет. Будь она здесь сейчас, она бы огорчилась, увидев, как ее навыки разбиваются о мою абсолютную, парализующую неловкость.
Но Артем был... терпелив. Невероятно, подозрительно терпелив. Да, он вздыхал, да, его пальцы чуть сильнее впивались в мою талию после особо неудачного пируэта, и пару раз сквозь зубы вырывались тихие, но сочные ругательства, от которых у директора наверняка бы загнулись уши. Но он не оттолкнул меня. Не сдался. Не предложил поменяться партнерами, как это сделали многие вокруг.
И чем дольше мы танцевали, тем больше я... расслаблялась. Это было странно — быть в такой близости с ним, чувствовать каждое движение его тела, вдыхать его запах — мыло, ткань и что-то неуловимо металлическое, — и при этом не чувствовать привычной ледяной стены. Он вел. Не просто механически двигался, а именно вел — мягким давлением ладони на спине, почти невидимым движением плеча, ритмом своего дыхания, который он велел мне слушать. И я, наконец, перестала бороться, перестала пытаться контролировать каждый шаг и просто... доверилась. Мне нужно было лишь повторять, следовать, отдаться потоку.
Это было страшно и освобождающе одновременно. В этом следовании не было унижения. Была странная, новая форма связи, где я могла на мгновение закрыть глаза и просто быть, не думая о предательстве, о кругах, о войне. Только музыка, тепло его руки и уверенное движение в такт, нарушаемое лишь моими очередными, уже почти привычными, наступаниями на его дорогие туфли.
Наступил день снежного бала. Мама с папой, словно пытаясь компенсировать свое отсутствие и все наши прошлые неразговоры, прислали курьером огромную коробку. В ней лежало платье. Не просто красивое, а то самое, о котором я в детстве читала в книгах — пышное, в пол, из слоев нежнейшего шифона мягкого, мятно-зеленого цвета, как первый росток после зимы. Оно переливалось при свете, словно покрытое инеем.
Диана, скрепя зубами, помогла мне нацепить его, застегнуть невидимую молнию на спине. Помогла надеть белые шелковые перчатки до локтей, которые странно контрастировали с теплотой кожи. Она же, со сжатыми губами, делала мне прическу, укладывая волосы в сложную, но элегантную укладку с несколькими свободными прядями, и наводила макияж — легкий, но делающий глаза огромными.
Она была снова обижена на меня. Это чувствовалось в каждом резком движении щетки, в каждом негромком вздохе. И это начинало по-настоящему раздражать. Я не виновата, что Кошман когда-то оттолкнул ее и теперь смотрит в ее сторону. Я не виновата, что он выбрал меня в напарницы на репетиции. Я была всего лишь... союзником. Удобным инструментом. Эта мысль, обычно такая горькая, сейчас почему-то успокаивала. В ней не было места для ревности.
— Я вообще никуда не пойду, — заявила Диана, откладывая помаду. — У меня нет пары. Нет настроения.
Я уже хотела что-то возразить, как вдруг дверь нашей комнаты с вихрем распахнулась, ударившись о стену. На пороге, запыхавшийся и красный как рак, стоял Данил. Его обычно угрюмое лицо было искажено смесью ужаса и решимости. Он был в уже надетом, слегка помятом костюме, галстук болтался на шее.
— Извини, что не смог пригласить тебя раньше... — выпалил он, глядя исключительно на Диану. — Не осмеливался. Ты... ты пойдешь со мной на бал?
В комнате повисла тишина. Диана замерла с тушью в руке, ее глаза стали размером с блюдца. Потом она ахнула — коротко, беззвучно.
А затем начался хаос. До начала бала оставалось меньше получаса. Диана вскрикнула:
— Мне нечего надеть! — и ринулась к своему шкафу, сгребая с вешалок всё подряд. — Прическа! Макияж! — носилась она по комнате, словно угорелая, попутно пытаясь натянуть на себя первое попавшееся платье и одновременно подвести глаза тушью, которую трясущиеся руки размазывали по всему лицу.
Данил стоял на пороге, наблюдая за этим штормом с видом человека, который не уверен, совершил ли он геройский поступок или накликал на себя апокалипсис. А я, уже готовая, в своем мятном платье, тихо стояла у зеркала, ловя свое отражение и странное чувство в груди. Казалось, на один вечер в этом безумном месте могло случиться что-то простое и настоящее. Даже если для меня этот вечер обещал быть совсем другим танцем.
Мы стояли в зале, замершие в ожидании первого аккорда. Я положила руки ему на плечи, ощущая под тонкой тканью его смокинга напряжение мышц. Мои пальцы в перчатках казались мне чужими, неловкими.
— Делай всё так, как учили, — проговорил он тихо, его взгляд скользил где-то поверх моей головы. — Мои родители здесь. И, кажется, твои тоже.
— Что? — вырвалось у меня, и я неловко дернула головой, нарушая строгую линию позы.
Он едва заметно кивнул в сторону. Я осторожно повела взглядом и — обомлела. Действительно. Рядом с Константином Ульяновичем, отцом Артема, чья внушительная фигура и ледяное выражение лица бросались в глаза издалека, стояли двое других людей. Моя мама. В длинном, обтягивающем синем платье, которое подчеркивало ее все еще идеальную фигуру, с теми самыми короткими черными кудряшками, уложенными с безупречной небрежностью. И папа. В дорогом, безупречно сидящем костюме, с непривычно спокойным, даже мягким выражением лица. Они смотрели на меня. Мама улыбалась с легким, едва уловимым беспокойством. Папа — с гордостью, которую я не видела в его глазах целую вечность.
«Господи. Как давно я не видела их такими.»
Не изможденными бессонными ночами, не сгорбленными под тяжестью долгов и унижений, не кричащими друг на друга в отчаянии. Спокойными. Собранными. Целыми. После того как империя отца рухнула, они все время были на взводе, как две раненых птицы в одной клетке. А сейчас... они выглядели так, будто вернулись из долгого путешествия домой.
Мысль о том, что они видят меня вот так — в пышном платье, танцующей с сыном того самого человека, чьи решения когда-то могли их спасти или добить, — повергла меня в ступор.
И тут резко, торжественно заиграла музыка. Первые мощные аккорды вальса прокатились по залу, сметая все сомнения. Мое тело, натренированное за бесконечные часы репетиций, сработало на автопилоте. Артем мощно и уверенно повел меня в первый поворот.
Мои мысли переключились с родителей на выживание. Весь мир сузился до трех вещей: музыки, ритма его шагов подо мной и острой, животной необходимости не опозориться. Я не видела больше ни родителей, ни директора, ни злорадных взглядов белого круга. Я видела только паркет под ногами и чувствовала, как его ладонь на моей спине мягко, но неумолимо направляет меня. Я концентрировалась на дыхании, как он учил. Вдох на раз, выдох на два-три. Не думать. Чувствовать.
Мы кружились. Мягкий шелест моего платья смешивался со звуками оркестра. Я боялась сбиться с ритма, сделать неверный шаг, наступить ему на ноги перед всем залом, перед нашими семьями. Каждый поворот, каждое скольжение было маленькой победой. Он вел безупречно, его движения были выверенными и мощными, словно он родился танцуя этот танец. И в этом вихре, в этом сосредоточенном усилии не упасть, не ошибиться, было странное, головокружительное освобождение. На эти три минуты вальса не существовало ни прошлого, ни будущего, ни белого круга, ни долгов, ни предательства. Были только музыка, движение и две одинокие фигуры, связанные общим ритмом в самом центре всеобщего внимания.
Когда мы закончили вальс, и последний аккорд растаял в аплодисментах, я, забыв обо всем на свете, устремилась к краю зала. Артем едва успел отпустить мою руку.
— Мам, пап! Почему вы не предупредили, что приедете? — вырвалось у меня, голос дрожал от переизбытка чувств.
— Хотели сделать сюрприз, доченька, — начал отец, его лицо светилось непривычно теплой улыбкой, но он не успел договорить. Я уже кинулась на него, обвивая руками шею, не боясь помять его безупречный костюм. Пахло знакомым парфюмом и... спокойствием. Таким желанным и забытым. Мама приобняла нас обоих, ее смех звенел у меня над ухом, как в детстве. Это был островок нормальности в бушующем океане «Олимпа».
И тут до меня долетели обрывки фраз, произнесенные тихо, но четко, прямо за моей спиной. Семья Кошманов стояла в двух шагах. Мама Артема, та самая безупречная женщина, положила руку ему на рукав и наклонилась к нему. Ее голос, низкий и мелодичный, прорезал общий гул:
— Теперь я не сомневаюсь, что ты говорил именно о ней. То, как ты смотрел на нее во время танца...
Она не договорила, но смысл повис в воздухе, жгучий и невероятный. Я застыла, все еще прижавшись к отцу, но теперь каждое чувство было обострено до предела.
«Смотрел на кого? На меня?»
Я медленно, будто в замедленной съемке, высвободилась из объятий родителей и повернула голову. Артем стоял, слегка отвернувшись, его профиль был напряженным. Он что-то коротко ответил матери, но я не разобрала слов. Потом его взгляд, тяжелый и невыносимо осознанный, скользнул по мне — от прически до кончиков туфель и снова встретился с моими глазами. И в этом взгляде не было ни насмешки, ни расчета. Было что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание и по спине побежали мурашки.
В этот момент подошла Диана, сияющая на руке у Данила, и громко восхитилась моим платьем, создав необходимую суматоху. Как-будто не она в моей комнате обиженно и одиноко сидела пару минут тому назад. Но меня пока это перестало волновать, слова его матери продолжали звучать у меня в голове, как навязчивая мелодия. Они меняли всё. И самое страшное было в том, что часть меня — та самая, что доверилась ему в танце, — отчаянно хотела, чтобы это было правдой. А другая часть, измотанная и преданная, кричала, что это всего лишь очередной ход в бесконечной игре.
Бал был прекрасным. Иллюзорно, опасно прекрасным. Музыка лилась плавным потоком, смешиваясь с тихим смехом и звоном бокалов. На столе, что раньше казался неприступным, теперь красовались изысканные закуски и даже алкоголь — шампанское, вино, коктейли для смелых. Родители, мои и чужие, казались ожившими версиями самих себя из счастливых воспоминаний. Даже Артем, обычно напоминающий грозовую тучу, был спокоен. Он стоял в стороне, беседовал с отцом и каким-то важным гостем, и выражение его лица было сосредоточенным, но без привычной жесткой скованности.
Казалось, что все плохое — подвалы, заговоры, бессонные ночи, предательство — осталось где-то далеко позади, за пределами этого сияющего зала. Впереди был Новый Год, новая эра, в которой, возможно, все могло сложиться иначе. Я позволяла себе эту сладкую, дурацкую мысль, ощущая легкое головокружение от шампанского и общей атмосферы волшебства.
И тут мне понадобилось подкрасить губы. Я извинилась перед родителями и направилась в дамскую комнату. Там было тихо и прохладно после шумного зала. Я встала перед огромным зеркалом в золоченой раме, достала помаду и уже собиралась аккуратно провести ею по губам, как услышала тихий шорох из одной из закрытых кабинок.
Я не придала значения. Конечно, кто-то из девочек. Может, поправляет платье или, действительно, справляет нужду. Я сосредоточилась на своем отражении, пытаясь вернуть себе ощущение собранности.
Замок щелкнул. Я мельком увидела в зеркале, как дверь кабинки открылась, и из нее вышел... Артем.
Сердце упало куда-то в районе каблуков. Я замерла с помадой в руке, не в силах отвести взгляд от его отражения. Он был здесь. В женском туалете. Он выглядел так же безупречно, как и пять минут назад в зале, только теперь в его гладах читалось что-то сосредоточенное, почти хищное.
— Ты в курсе, что это женский туалет? — сорвалось у меня, голос прозвучал выше обычного, выдавая замешательство.
Он неспешно подошел к соседней раковине, включил воду и начал мыть руки, как будто так и надо. Потом поднял глаза и встретился со мной в зеркале.
— Мне плевать, — ответил он ровно, без тени смущения.
Высушив руки бумажным полотенцем, он небрежно бросил его в корзину и сделал шаг ко мне. Потом еще один. Дистанция между нами сократилась до опасной, интимной близости. Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от страха. От чего-то другого, более острого.
— Ты станцевала блестяще, — произнес он тихо, его взгляд скользнул по моим губам, а затем снова поднялся к глазам. — Хотя, должен признать, из-за репетиций с тобой у меня все пальцы на ногах до сих пор синие.
Неожиданный, почти бытовой упрек, произнесенный таким низким, обволакивающим голосом, выбил почву из-под ног. Я не сдержала короткой, сдавленной усмешки, чувствуя, как жар разливается по щекам. Я опустила взгляд, пытаясь собраться с мыслями, но его присутствие заполняло все пространство маленькой комнаты, вытесняя даже запах дорогих духов и цветов.
Он стоял так близко, что я почти чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань своего платья. И в этой тишине, нарушаемой лишь отдаленными звуками музыки из зала, прозвучавшие за минуту до этого слова его матери обрели новую, пугающую реальность.
Он сократил дистанцию между нами до предела. Пространство исчезло, остались лишь сантиметры, наполненные напряжением и теплом его тела. Его пальцы, легкие и уверенные, убрали выбившуюся прядь моих волос за ухо. Прикосновение было таким неожиданно нежным, что у меня перехватило дыхание.
И тогда он закрыл глаза. Ресницы, темные и густые, легли на скулы. Он наклонился.
«Он... хочет меня поцеловать»
Мысль пронзила сознание, как удар молнии, смешав панику, неверие и вспышку чего-то запретного и сладкого. Но прежде чем это что-то успело взять верх, сработал инстинкт самосохранения. Резко, почти грубо, я отстранилась, прижавшись спиной к холодному краю раковины.
Он распахнул глаза. В них не было ни досады, ни гнева — лишь чистое, неподдельное недоумение, смешанное с внезапной настороженностью.
— Что не так? — спросил он, и его голос, обычно такой уверенный, звучал чуть сдавленно. — Я тебе не нравлюсь?
Ком, горячий и колючий, встал у меня в горле. Я не могла вымолвить ни слова. Вместо этого я лишь медленно, с ужасом, перевела взгляд с его лица туда, назад. На дверь, ведущую в туалет из комнаты с умывальниками.
Когда я зашла, она была распахнута, и я не обратила внимания на внутреннюю сторону. Когда вошел он, она, видимо, прикрылась от движения воздуха. И теперь, приоткрытая ровно настолько, чтобы быть видимой из нашей части комнаты, она предстала во всей своей ужасающей «красе».
На светло-деревянной поверхности двери, на уровне глаз, было выведено что-то красным. Сначала я подумала, что это помада. Но нет, отблеск был иным, более густым и темным. Чернила? Краска?
Красные, неровные, злые буквы складывались в фразу, от которой кровь стыла в жилах:
СМЕРТЬ КОШМАНУ
Надпись была свежей. Она еще не успела высохнуть до конца, один из штрихов слегка растекся, словно капля.
Вся теплая, головокружительная атмосфера мгновенно испарилась, сменившись леденящим ужасом. Это было не детской угрозой. Это было объявлением войны. И оно висело здесь, в самом, казалось бы, безопасном месте, всего в нескольких шагах от нас. Кто-то был здесь. Сейчас. Или только что. И оставил это послание, зная, что он или я его увидим.
Я снова посмотрела на Артема. Его лицо стало маской из льда и гранита. Всё прежнее недоумение и какая-то хрупкая уязвимость испарились без следа. В его глазах вспыхнуло то самое холодное, хищное пламя, которое я не видела с момента его возвращения. Он медленно повернул голову к двери. Его взгляд скользнул по зловещим буквам, и я увидела, как скулы напряглись под кожей.
Он не сказал ни слова. Просто шагнул к двери, толкнул ее, и она распахнулась, ударившись о стену. Он вышел в коридор, оставив меня одну в тишине туалета, с бешено колотящимся сердцем и свежей надписью, которая теперь горела у меня в глазах ярче любой помады.
Волшебство бала было мертво. Новая эра не наступила. Началось что-то другое.