Глава 7
Утро в Осакере просачивалось сквозь пелену фабричной копоти и тумана, окрашивая всё в цвет промокшего пепла. Габриэль стояла у повозки и сверяла маршрут на пожелтевшем пергаменте. Складки её плаща лежали неподвижно, и ангел напоминала один большой монумент. Дориан в это время затягивал последний узел на поклаже. Его мысли уже ускакали далеко вперёд. Мальчишка представлял, как они катят вдвоём по северной дороге, а там лишь чистый кристаллический воздух, не обременённый клубнями чёрного заводского дыма. Он на секунду отвернулся, чтобы поправить съехавшее сбруйное кольцо. Всего на мгновение, мог он поклясться. Однако в городе, где выживание измерялось крохами хлеба, даже мгновение — это очень много.
Из-под грубо сколоченного днища повозки метнулась серая тень. Сначала Дориан не предал этому значения, однако когда пересчитал мешки, понял. Одного не хватает. Как назло, воришка схватил самый ценный мешок, перевязанный коричневой нитью, где лежала провизия с вяленым мясом и сухарями.
— Эй! Верни сейчас же!
Мозг ещё не успел до конца осознать потерю, но тело уже среагировало. Дориан увидел лишь мелькающую спину в лохмотьях, грязные пятки, отталкивающиеся от сырой земли. Прижимая добычу к груди, вор рванул к грудам битого кирпича и шлака на окраине пустыря. Ноги сами понеслись вслед за ним.
— Держи его! — крикнул Дори ангелу.
Вместе они побежали по следам. Дориан, если признаться честно, уже потерял вора из виду, и мог надеяться лишь на напарницу. И не зря: Габриэль резко свернула влево, исчезнув за углом полуразрушенного сарая. Силуэт вновь появился в их поле зрения. Дориан спотыкался о камни, а лёгкие горели от едкого воздуха. Но когда в поле зрения появилась спина вора, демонёнок в ярости полетел за ним. Заветный мешок с едой ловко юркнул в узкий проход. А дальше бежать было некуда — тупик. Высокая, глухая и серая стена без окон.
Воришка, прижавшись к холодному кирпичу, сжимал мешок так, будто это было его собственное сердце, вырванное из груди. Лицо было сплошным пятном сажи. Трудно сказать, серая ли у него кожа, или он просто чумазый. Из этого пятна смотрели два огромных диких глаза, полных такого первобытного страха, что Дориан на миг опешил.
Габриэль стояла в трёх шагах от него, перекрывая единственный выход. Её рука медленно легла на рукоять кинжала у пояса. Это служило предупреждением о возможных последствиях.
— Отдай, — произнесла она. — Это наша еда.
Мальчишка судорожно тряс головой. Его взгляд метнулся к тёмному, зияющему провалу в стене — входу в какое-то подземелье или подвал. Из дыры наружу рвался сквозняк.
Вор решительно рванул связку мешка и вытряс на землю все внутренности. Что-то укатилось в тёмную дыру, а что-то моментально распихалось по карманам.
— Ешь! Ешь быстрее!
Потом он обернулся к ним. В грязном кулаке был зажат последний кусок вяленого мяса. Слёзные дорожки умывали измученное лицо. Мальчик впихивал в себя столько провизии, сколько могло поместиться за щёки.
Сердце Дориана защемило. Его глаза всё бегали по хрупкой и худой фигурке воришки. Он был раза в два меньше его самого. Даже под болтающимися лохмотьями, насквозь пропитанными сажей, угадывалась незаконченность детского тела. Словно скелет ещё не договорился с мышцами, как им вместе правильно расти. Округлость и мягкость щёк выдавала в существе маленького беззащитного детёныша. У него были слишком большие глаза, занимавшие непропорционально много места на лице.
— Габри... Это же ребёнок.
Парень опустился на корточки перед меньшим существом и протянул когтистую руку ладонью вверх. На любое движение вор отвечал содроганием. Он ждал подвоха.
— Как тебя зовут? — тихо спросил Дориан, опуская руку.
Воришка молчал. Не мог с набитым ртом ответить на вопрос.
— Ты не один, да? — продолжал Дориан, кивнув в сторону провала в стене. — Кому ты это принёс?
— Никому, — пробормотал мальчишка, но взгляд выдал ложь с потрохами.
— Меня зовут Дориан. А это Габриэль. Мы не из города. Мы просто проезжали. — Он говорил медленно, будто разговаривал с диким животным. — А еду эту мы собирали долго. Она нам нужна, чтобы добраться до далёких гор.
Мальчишка проглотил комок, но не сдавался.
— Нам тоже нужна.
— Детская сентиментальность ничего не решит, Дориан, — ангел вступила в диалог с ними. — Он только что нас обворовал.
Глаза ребёнка снова округлились от страха перед этой холодной и непонятной женщиной. Он отшатнулся, прижимаясь к стене.
— Габри, хватит, — резко сказал Дориан и даже не обернулся к ней. — Он и так напуган до полусмерти. Дай мне.
Дориан снова сосредоточился на мальчишке.
— Хватит ли того, что ты украл, чтобы насытиться?
Мальчишка неуверенно покачал головой.
— А... а там сколько вас?
— Шесть, — наконец прошептал мальчишка. — Одна... одна очень маленькая. И один больной.
— И ты за всеми смотришь?
Мальчишка кивнул, детский подбородок задрожал и сморщился. Вся его бравада исчезла, оставив лишь измученного незрелого ребёнка, несущего неподъёмную ношу. Он вытер лицо грязным рукавом.
— Хорошо, — Дориан медленно поднялся. Он сделал это осторожно, чтобы не казаться угрожающе высоким. — Ты очень храбрый. Мы друг другу не враги. Покажи нам, где вы живёте. Может, мы... мы сможем помочь.
— Обещаешь не трогать их? — хрипло спросил мальчик.
— Обещаю.
Ребёнок ещё секунду колебался. Он разжал кулак, и кусок вяленого мяса упал в пыль у его ног.
— Забирай, — пробормотал он.
Дитя развернулось и скользнуло в чёрный провал в стене. Дориан двинулся за ним. Габриэль оставалась на месте. Её пронзительный взгляд скользнул с исчезающей спины Дориана на кусок мяса в пыли.
— Только время теряем, — закатила глаза она.
Ноги, вопреки холодной логике, всё же сделали шаги вперёд. Она наклонилась, подобрала мясо, стряхнула с него крупную пыль и, бросив последний оценивающий взгляд на грязный подвал, последовала за ними в подземелье.
Провал в стене оказался узким лазом, ведущим вниз по грубо наваленным кирпичам, скользким от конденсата и плесени. Воздух с каждым шагом превращался в густой бульон из запахов: кислого пота, влажной глины, металлической пыли и сладковато-гнилостного, болезненного дурмана. Дориан, следуя за ребёнком, сложился почти вдвое, чтобы пролезть в проход. А малец вытянулся во весь рост, почти как гномик, гордо шагающий по давно протоптанной тропинке. Место, в которое они пришли, было полым пространством, выгрызенном в теле города, словно домик червя в гнилом яблоке.
Свет сюда проникал лишь через несколько узких, зарешечённых оконцев у самого потолка, заляпанных такой грязью, что день превращался в серые сумерки. Пространство было заставлено развалившимися бочками и грудами битой глины. В центре, у сложенной из ржавых листов железа печурки, кипела жизнь. Даже отсюда Дориан мог почувствовать жар и духоту пламени.
У печи, раздувая меха из сшитых лоскутьев, сидела крохотная девочка. Её лицо напрягалось от усилий, а тонкие руки вздрагивали с каждым движением. В тигле над углями что-то плавилось. Рядом, на разостланном куске рогожи, двое других детей месили в корыте серую глину. В углу, на груде тряпья, лежал ещё один ребёнок, завернутый во что-то тёмное, и тихо, прерывисто кашлял. Рядом с ним, замирая от каждого хрипа, сидело самое маленькое дитя. Глаза девочки до сих пор были налиты влагой, а на губах белели крошки. Она сжала в руках драгоценный сухарь.
Когда чужаки вошли, гул от работы прекратился. Все дети замерли, как зверьки.
— Мы делаем крюки и глиняную посуду на продажу, но никто не покупает. Только редко из жалости медяки подкидывали, — мальчик, что привёл путешественников в берлогу, начал бубнить под нос. — А живот от голода сводит, поэтому...
Дориану стало физически плохо. Его желудок сжался болезненный узел. Он обвёл взглядом эту картину Ада и прошептал, обращаясь скорее самому себе, чем Габриэль:
— Мы должны им помочь.
Габриэль, войдя последней, осмотрела помещение и лишь понятливо кивнула. Дольше всего взгляд задержался именно на больном.
— Положение критическое, — заявила она, кивая головой в его сторону. — Он заразен. Держать его здесь очень глупо. Его нужно сразу отделить, иначе через неделю кашлять будут все. Нужны горячие компрессы, обильное тёплое питьё и солодка. На крайний случай, ромашка.
Дети переглянулись, не понимая половины слов, но леденящий смысл доходил инстинктивно. Девочка у мехов перестала качать воздух. Ангел подошла к печурке, не обращая внимания на отпрянувшего ребёнка, и слегка наклонилась над тиглем. В деревянном ящике неподалеку складировались уже готовы изделия — подвесные грузовые крюки.
— Вы плавите жесть и медь? Получится слишком хрупкий сплав. Для крюков, которые должны держать вес, это брак. Вам нужна хотя бы простая сталь, и угля в два раза больше, чем вы даёте. Иначе труд впустую.
Потом взгляд ангела упал на корыто с глиной.
— И эти горшки. Вы сушите их у огня, верно? Тут трещины по всему объёму. Нужна постоянная, умеренная температура, а не жар с одной стороны. Вы теряете половину того, что делаете.
Габриэль констатировала сухие факты, будто разговаривала с неумелыми учениками подмастерья.
— Габри, они же дети. Ты с ними как начальство цеха разговариваешь. Они ни черта не понимают.
— Они ведь этим уже долго занимаются, а толку ноль. Должны знать...
Демонёнок томно вздохнул и провёл рукой по лицу, оставляя на щеке грязную полосу. Он присел возле корыта с глиной.
— Дай-ка я, — сказал он.
Парень загрёб ломоть глины и начал мять в руках. Он молча катал колбаски, пока дети завороженно на него смотрели.
— Она конечно права, — кивнул Дори в сторону чернокрылой, обращаясь ко всем. — У вас все горшки потресканные. Но знаете, что я думаю? Можно ошибку превратить в идею.
Он размял глину и начал лепить. Из-под когтистых чёрных пальцев стал вылезать грозный дракон. Он налепил его на покалеченный горшок так, что это стало походить на барельеф. Другие куски глины он вмял рядом с драконом и превратил в грозовые тучи.
— Это у нас не горшок в трещинах. Это гроза!
Дориан изобразил грозный рык и поднял в руки над головой, изображая дракона. Дети замерли. Самая крохотная малышка тихо фыркнула.
— А если... — Дориан повернулся к девочке, которая лепила рядом. Она пыталась приделать ручку к чашке, и она получалась кривой. — Если ручка кривая, это же не плохо! Это значит, что так и задумано. Такую посуду с чужой никогда не спутаешь, она ж одна такая на свете!
Девочка уставилась на свою кривую ручку, будто видя её впервые.
— И крюки! — Дориан повернулся к мехам и деревянному ящику. — Наш беспристрастный начальник, — он кивнул на Габриэль, — говорила про сталь и прочность. Так-то, груз они не выдержат, а вот если чего поменьше... Смотрите...
Он схватил с пола обломок кирпича и начал водить им по пыльному полу, выводя непонятные кривые рисунки.
— Вот крюк-птица. У него вместо загиба — клюв. Но он не для того, чтоб груз цеплять. Его бы дома к стенке прибить, любоваться да одежду вешать. Можно и не птицу, а там, змею, что ли. а если ещё охрой раскрасить! Настоящий грузчик за такой, может, и лишнюю медяшку даст за такую красоту.
Габриэль тихо хихикнула. То, с каким жаром Дориан фантазировал о всякой чепухе, выдавало ребёнка в нём самом. Самое неожиданное — это ведь работало. Медленно но верно страх покидал комнату, а на смену ему в детские тельца приходила жажда фантазировать и творить.
— А я на равнинах полёвок видела! Давайте их сделаем. И хвост у них крючком будет!
— А красить мы чем будем? У нас только чёрная сажа.
— А я вам покажу, как из железа жёлтый с красным сделать, — раздался за спинами голос женщины. Дети немного потупили взгляд, а потом заулыбались и начали расспрашивать ещё.
Лёд тронулся. Дети заговорили все сразу, обсуждая идеи. Дориан сидел среди них, запачканный глиной и сажей, и ухмылялся. Не будь парень такой дылдой, то вписался бы в кружок как свой. Некоторые ребята начали подходить к страшной и злой тётке. Они трепали её рукав от нетерпения узнать, как же делать красители.
***
Неделя в подвале у подножия Осакера пролетела как один странный день. То, что начиналось как отчаянное противостояние с голодом и болезнью, постепенно превратилось в рутину, наполненную новым смыслом. Вместо унылых горшков на просушке теперь стояли целые армии глиняных существ — драконы с шипами из щепок, кошки с бусинками-глазками, чашки с замысловатыми чешуйчатыми хвостами. Дети спорили до хрипоты, чья задумка лучше, а их пальцы с упрямой настойчивостью пытались воплотить фантазии в глине. Кривизна перестала быть браком. Теперь это было авторской задумкой и особенностью.
В углу, где раньше безысходно кашлял измученный ребёнок, теперь стояла склянка с мутным отваром: творение рук Габриэль. Она, не тратя слов на объяснения, просто собрала нужные травы, сварганила зелье и, зажав нос мальчишке, влила ему в глотку. Кашель не прошёл за день, но его хрипы стали тише. В кои-то веки у того появились силы заняться творчеством вместе с остальными.
В свои редкие отлучки из подвала Габриэль стала брать с собой самых шустрых. Вместо лекций о биохимии она просто показывала:
— Это тысячелистник. У него листья мелко рассечены. Если его растереть до однородной массы, он снимет воспаление и гной вытянет. А здесь растёт перечная мята. У неё запах свежести. Если сделать с ней чай, он поможет от рези в животе.
А Дориан, шагая рядом, тут же переводил на детский лепет:
— Трава, где много-много цветочков нужна, если поранитесь! Запомните, как свои пять пальцев!
— А почему у Габриэль их шесть? — прозвучал вопрос от одного из ребят.
— Эй, да ты ж считать не умел! Когда научился?
Когда в общей тряпице вместо пустоты зазвенели первые жалкие монетки от продажи особенных крюков и горшков, Габриэль поставила на стол мешок муки, купленные на их же дорожные деньги. «Теперь научим вас выпечке. Это базовый навык выживания», — заявила она, и под её точным, строгим руководством даже у малютки, наконец, получился не комок засохшего теста, а первый, пусть и подгорелый, хлеб. Тёплый и земной запах заполнил подвал, и в тот вечер никто не ложился спать голодным.
Пришло время уезжать, и дорога звала на север. У повозки Дориан сложил почти все свои запасы в потрёпанный мешок. Габриэль смотрела на это молча, не одобряя, но и не останавливая. Она уже поняла бесполезность споров на эту тему.
— Берите, — сказал он детям, собравшимся провожать их. Чтобы вы могли думать о драконах на горшках, а не о том, где украсть завтрашний кусок. Вы о нас не волнуйтесь, мы мастера по выживанию! — он криво улыбнулся, глядя на Габриэль.
Дети молча приняли мешок. Они стояли чуть прямее и увереннее, чем неделю назад. И в этом была заслуга не только Дориана с его играми, но и той «злой тётки», которая так и не научилась улыбаться сама, но научила других добывать краску из ржавчины и ставить на ноги больных.
Вопросы о том, есть ли на белом свете дети, отпали. Ещё как есть! А вот защиты для них — нет. Теперь Дориан знает: они прячутся в тени, избегают страшных взрослых и тихо борются за возможность существовать наравне со всеми. Он надеется, что всех тех, кого он научил самовыражаться, будет ждать счастливое будущее, наперекор этому проклятому злачному месту. А его самого теперь ждёт дорога.