Жемчужный Гимн

Дориан очнулся с ощущением, будто его мозг выскоблили изнутри. Глаза слипались, во рту стоял вкус железа, а всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью, будто после долгого ледяного душа.

Над ним склонилась Габриэль. Её чёрное крыло распласталось над ним, словно, а в глазах читалась такая отчаянная тревога, что Дориану стало стыдно.

— Ты... — её голос почти сорвался. — Ты перестал дышать. Твоё сердце... оно билось так, словно хотело вырваться. Я уж думала...

Лира стояла чуть поодаль, закутавшись в свою кружевную шаль. Её лицо было непроницаемым, но в глазах читалось понимание. Дориан медленно сел. Его руки всё ещё дрожали. Где-то в глубине сознания ещё звучали отголоски прошлой жизни: смех Авроры, её последние слова, гул падения с небоскрёба... Но теперь это казалось сном. Страшным и бесконечно долгим сном.

— Я был там, — он сжал виски пальцами. — В другой жизни. Я... умер. И попал сюда.

Габриэль замерла на мгновение. Слова Дори застали её врасплох. После мимолетного шока брови ангела нахмурились.

— Я бросил... своего давнего друга. Я предатель. Я трус!..

Лира вздохнула и подошла ближе. Она с нежностью тронула плечо парня.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотела, чтобы ты смотрел.

Дориан поднял на неё глаза. Он встал, шатаясь, и Габриэль тут же подставила плечо, чтобы поддержать его.

— Я больше не хочу быть тем, кто сбегает, — прошептал он, и тут же в боку вспыхнула резкая боль. Рана вновь открылась, и Габриэль сжала его руку.

— Ты не сбежишь, — сказала ангел твёрдо. — Потому что теперь я здесь.

Лира наблюдала за ними, и в её взгляде мелькнули нотки сожаления. Если бы тогда в прошлом она смогла подобрать правильные слова и оказать поддержку ныне покойному мужу, может, всё сложилось бы иначе.

***

Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут и в каждую из них голос Авроры шептал Дориану на грани слышимости, вплетаясь в скрип половиц, в завывание ветра за ставнями, в мерное тиканье старых часов в гостиной Лиры.

«Ты мог её спасти», — напоминало ему отражение в окне, когда он проходил мимо. «Ты обещал», — шептали тени в углу комнаты по ночам. «Как ты теперь всё решишь?» — звучало в такт его шагам по коридору. Дориан шугался каждого звука, начал бояться своих отражений, а колотая рана в боку всё никак не заживала, как и рана на его душе.

Габриэль видела, как он медленно сходит с ума, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, когда он думает, что никто не смотрит, как он вздрагивает от каждого неожиданного звука, и как его глаза, обычно такие живые, теперь смотрели сквозь стены, будто сфокусировавшись на каком-то ужасе, видимом только ему. На третий день Дориан не выдержал.

Он ворвался в комнату Габриэль глубокой ночью, когда метель за окном выла так, будто хотела сорвать крышу. Дверь с грохотом ударилась о стену, но он уже не контролировал свою силу. Его проклятая половина вырывалась наружу вместе с болью, которую он больше не мог сдерживать.

Габриэль вскочила с кровати, и крыло инстинктивно расправилось к боевой стойке, но когда она увидела его лицо, то всё напряжение мигом спало. Дориан стоял на пороге, трясясь как в лихорадке, с мокрыми от слёз щеками и безумием в глазах.

— Мысли, мои мысли! Они не замолкают! — за закрытой дверью он плакал так много, что его голос осип. — Я... я не могу больше...

Он рухнул на колени посреди комнаты, и всё, что копилось три дня, вся вина и ужас, вырвалось наружу. Габриэль оказалась рядом в мгновение ока. Её крыло окутало его, как щит, а руки обхватили так крепко, будто она пыталась защитить Дориана от всего мира.

— Ты не виноват, — прошептала она, прижимая его голову к плечу. — Ты не мог знать, что это случится.

— Я мог! — он рванулся в из её объятий, но она не отпустила. — Я видел её боль, я знал, что она сломана, и я... я просто...

Его слова потонули в новых рыданиях. Габриэль не говорила больше ничего. Она просто держала его, пока тело Дори сотрясали спазмы, а слёзы не прожгли дыру в ткани её рубахи. Вскоре его крики сменились на прерывистые всхлипы. Только они и лёгкий шелест перьев Габриэль нарушали неподъемную тишину комнаты. Дориан отстранился, вытирая лицо рукавом, и в его ладони блеснули две жемчужины, те самые, что принесли столько боли.

— Возьми, — его голос был едва ли на грани слышимости. — Я не могу нести это один.

Габриэль замерла. Её пальцы, только что такие тёплые, вдруг окоченели.

— Ты не понимаешь, чего просишь.

— Я понимаю всё! — он схватил её руку и вжал в ладонь холодные сферы. — Ты говорила, что мы вместе. Так будь со мной до конца!

На лице ангела появилась невыносимая гримаса. Она несла на себе знания с самого зарождения в Чистилище.

— Мне не нужны жемчужины, Дориан, — она разжала пальцы, и перламутр покатился по ковру. — Я и так всё прекрасно помню, даже спустя несколько тысяч лет.

— Что?

Габриэль отвернулась. В свете ночника её крыло отбрасывало искривлённую тень на стену, как будто кто-то разбил хрупкого ангела и плохо склеил воедино.

— Мы не попадаем в Чистилище случайно. А те, кто носит крылья, наказаны не только своим обликом, но и возможностью всё помнить.

Дориан почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он сидел, прижавшись к ангелу всем своим нутром, а Габриэль  говорила тихо, словно боялась разбудить кого-то в этом давно забытом прошлом.

— Я жила во времена задолго до твоего рождения. Люди жили в деревянных хатах и только начали осваивать металл. Но в их жизни было то, чего нет в жизни современных людей. Это была вера. Меня подбросили ещё младенцем на порог женского монастыря. Монашки прозвали меня Гагриэль, — прошептала она, и имя прозвучало так уродливо, будто было проклятием. — Искаженное от Гавриила, но с гнусностью на кончике языка. Как будто само произношение должно было напоминать мне, что я нечиста.

Она разжала ладонь, показывая ему шесть пальцев.

— Они верили, что лишний палец — это печать Дьявола. Что я родилась от греха, от блудницы, которая согрешила с самим Сатаной. И потому меня нужно «очистить».

— Очистить? Но как?

Габриэль закашлялась, но она продолжила, будто продираясь сквозь колючие заросли памяти.

— Молитвы, посты и плети. Они заставляли меня стоять на коленях в крупе до тех пор, пока я не теряла сознание от боли. Если я падала, то лишали еды, а если плакала, то били снова. Они называли это «изгнанием дьявола».

Дориан сжал кулаки, но промолчал.

— Я верила. Долгое время я верила, что это испытание. Что Бог видит мои страдания и наградит меня за терпение. — Она резко отпрянула от него, и в на лице отразилась боль, смешанная с гневом несправедливости. — А потом перестала.

Луна скрылась за тучами, и комната погрузилась в полумрак.

— В тот день, когда я разбила кувшин... — Габриэль провела рукой по горлу, будто ей до сих пор не хватало воздуха. — Они бросили меня в подвал. Там пахло сыростью и крысами. Я кричала и плакала. Царапала дверь. Но они... они просто оставили меня там.

Её голос стал тише, а тон холоднее.

— Я умерла на третий день. От жажды и холода. От того, что просто... перестала бороться.

Между ними повисла тяжелая тишина. Дориан не знал, что сказать. «Мне жаль»?  Это звучало бы насмешкой. Он не знал, как поддержать ангела словесно, прямо как тогда, в прошлой жизни с Авророй.

— После смерти я очнулась в ослепляющем свете, — её голос звучал ровно, но в каждом слове таилась давняя боль. — Я не ощущала больше ни рук, ни ног. Чувствовала только чистую, необузданную ярость, закованную в собственное сияние. Я видела их, Дориан. Ангелов. Они стояли вокруг меня, безупречные и безликие, с крыльями, слепящими своей белизной.

Она провела пальцами по шраму у основания крыла, где перья росли неровно, будто их вырвали и вновь пришили грубыми стежками. Дориан никогда не замечал его ранее. Разве способно что-то оставить шрам на теле ангела?

— Они назвали меня великомученицей. Предложили место в их рядах, право судить людей и вершить правосудие. Как будто годы унижений были всего лишь моим испытанием.

В её голосе впервые прорвалась горечь. Дориан видел, как сжимаются её кулаки, как дрожат ресницы, отбрасывая тени на смуглые щёки, небрежно покрытые веснушками.

— Я спросила их: «Почему вы не помогли? Почему позволяли монахиням истязать ребёнка?» Они ответили, что всё было по воле Божьей. Что страдания очищают душу. — Луна вышла из-за туч, и серебристый свет упал на её лицо, высвечивая старые слёзные дорожки, давно высохшие, но не исчезнувшие. — Тогда я действительно взорвалась. Я кричала, что никогда не стану таким же бесчувственным монстром, какими были они. Когда ангелы выбрали игнорировать все невзгоды, что со мной происходили, они сами стали соучастниками тех ужасных поступков, какие творили монахини.

Она замолчала, глядя куда-то наверх, сквозь потолок, туда, где её ждало наказание.

— Они очернили мои крылья и выбросили в Чистилище, как выкидывают сломанную вещь. Но я не жалею. Не жалею о том, что сказала им тогда. — Габриэль повернулась к Дориану, и в её глазах горела неугасимая тяга к жизни. Это был яркие огоньки, бликующие в самых светлых голубых глазах, которые когда-либо доводилось видеть Дориану. Огни, которых он никогда не видел у Авроры. — Потому что теперь я выбираю, кому помогать. И я выбрала тебя, Дори.

За дверью, в тени коридора, стояла Лира. Она наблюдала за ними молча, сжав в руках тот самый ларец, но уже пустой. На её лице не было ни жалости, ни осуждения — только глубокая и старая как мир печаль существа, которое слишком много раз видела, как прошлое пожирает живых.

Она медленно отступила в тень, когда Габриэль начала говорить снова. Лира уже не слушала. Она закрыла глаза, представляя, как там, за дверью, два изломанных существа находят утешение в том, что наконец-то их кто-то понял.

«Бедные, глупые дети», — прошептала она с горечью. Повернувшись, Лира бесшумно растворилась в темноте коридора, оставив за собой лишь лёгкий шелест ночной сорочки и осознание, что некоторые раны не заживают никогда. Их просто учатся носить с собой в сердце.

В круге света от ночника, Дориан наконец уснул. Он был опустошён, но всё же был жив и имел второй шанс на искупление. Габриэль не спала до самого утра, гладя его спутанные волосы и слушая, как метель за окном постепенно стихает.