Глава 8
Писк будильника вбивался в голову как отбойный молоток, будто пытался вырвать душу из тела. Стоило Дориану открыть глаза, как мир поплыл, а стены задрожали. Голова раскалывалась, уши гудели, а горло пересохло, будто он проспал целую вечность в самой жаркой пустыне.
Дори поднялся с кровати, тяжело дыша, и пытался сориентироваться. Комната, в которой он проснулся, была совсем не та. Это было простое и неряшливое логово подростка: на стенах висели постеры до боли знакомых метал-групп, где-то на полу валялся школьный рюкзак, а рядом с ним стояла пара старых расшнурованных кроссовок. Больше не было холодно и больно. Только солнце, пробивающееся через жалюзи, напоминало, что ты здесь и ты всё ещё живёшь.
— Макс! — вместе с женским голосом последовал стук в дверь комнаты. Дориан помнил этот голос. Мама. — Сколько можно спать? Собирайся в школу!
«Макс». Имя ударило по сознанию, запустив миллионы электрических разрядов. Точно. Это было его личное имя, до того, как провозгласил себя Дорианом. Парень поднялся, покачиваясь, и подошел к большому, во весь рост, зеркалу. Первое, что он увидел в нём, были глаза. Человеческие. Чёрная растрёпанная кожа прикрывала их, но было точно ясно: змеиных зрачков больше нет. Кожа была гладкой и бледной, без следа чешуи. Ни клыков, ни когтей, ни рогов. Из отражения на Дориана смотрел мальчик по имени Макс, семнадцатилетний подросток. Обычное лицо, которое невозможно было бы запомнить в толпе. Это был он.
Дориан отшатнулся от зеркала.
«Снилось? Мне всё это снилось?!» — был готов закричать он, но лёгкие не смогли выжать ни единого стона.
— Макс, ну сколько можно... — входная дверь заскрипела, и на пороге появилась женщина лет сорока. — О, ты ещё не оделся?! Что ты вообще делаешь?..
***
Макс шёл по улице, автоматически повторяя путь, который, видимо, знал наизусть. Каждый звук казался оглушительным: визг тормозов, смех подростков у киоска, даже шуршание собственных кроссовок по асфальту. От городской какафонии он давно отвык, но каждый входной колокольчик магазинов, каждый гудок автомобиля вызывал в нём непонятное чувство ностальгии.
— Максик!
Парень обернулся. По проспекту к нему бежала рыжая девчонка в чёрной кожанке поверх рваного полосатого свитера. Её выжженные волосы развевались по воздуху, как огненный шлейф, и топорщились во все стороны. Она была похожа на одуванчик.
— Ты выглядишь как зомби, — она скривила губы в усмешке и замедлила шаг. Имя незнакомки всплыло в памяти само собой. Аврора.
— Я... не выспался, — пробормотал он.
Аврора закинула голову назад и рассмеялась.
— О-о-о, бедный Максик! Опять играл в ужастики до самого утра? Хочешь, купим кофе? Точнее, мы зайдем в ту кофейню и ты купишь его сам... Я на мели, ты знаешь. У меня всё с собой, — она достала из рюкзака потёртый термос.
— Нет, я переживу...
— Как знаешь. Но своим я делиться не буду, имей ввиду! — девчонка сунула всё обратно в портфель, и вместе они двинулись вперёд.
Подсознание подсказывало дорогу до школы само. Макс всё ещё был как в тумане: он смотрел на девочку шокированными глазами и разглядывал, как экзотический экспонат. Её шаркающая походка напоминала Прометея, закованного в цепи. Каждое движение она делала резко и обрывочно, будто боялась показаться слишком медленной. Рыжие волосы, выцветшие от дешёвой перекиси, были собраны в небрежный пучок, из которого вечно выбивались пряди. Она сдувала их с лица слишком часто, и даже не замечала этого.
Первое, что бросалось в глаза, была её улыбка: слишком широкая и натянутая для такого худого лица. Аврора заставляла себя улыбаться до тех пор, пока не парализует скулы. Когда она смеялась, — а смеялась девчонка очень часто и наигранно — то прикрывала рот ладонью. Привычка, оставшаяся после того, как в седьмом классе кто-то крикнул ей «рот как у лошади!»
Чем дольше Макс смотрел, тем сильнее харизма Авроры обволакивала парня. Но вместе с тем в глаза бросалось и совсем другое.
Синяки.
Не те, что остаются после драк или случайных ушибов. Перманентные, фиолетово-лиловые, иногда совсем багряные или кровавые, будто кто-то брал её за запястья и сжимал настолько сильно, что выбивал суставы.
«Папа у неё... знаешь, ненормальный, — нашёптывал чей-то голос из закромов подсознания Макса. — Говорят, он её... ну...»
Сплетни следовали за Авророй, как шлейф из грязи. Бесконечные, жестокие и грязные. Она знала, что про неё шепчутся, но всегда отмахивалась, и советовала Максу делать также. «Лишь бы выдумать чепуху», — закатывала Аврора глаза. Макс был её единственным другом и не собирался отворачиваться. И всё же, некоторые слухи рыжая девчонка, хоть и ненароком, подтверждала.
«Хочешь посмотреть, что он вчера сделал?» — как-то спросила она Макса на перемене, приподнимая рукав свитера. Под тканью мелькнули красные полосы.
«Ладно, обманка! — тут же смеялась она, видя растерянное лицо друга. — Просто порезалась. Пользоваться бритвой училась!»
Но в её глазах всегда читалось что-то другое. Аврора показывала свои травмы в попытках разделить свои страдания хоть с кем-то. И всё же, сколько бы Макс её не расспрашивал, об источниках травм она никогда не говорила. Лишь отшучивалась. С каждой новой демонстрацией Аврора словно обезоруживала Макса. Он видел руки, покрытые красными полосами, зажившие царапины вдоль запястий, свежие наливные синяки, и никак не мог подобрать слов, чтобы оказать поддержку. Но Авроре этого и не нужно было. Она демонстрировала. Он всё понимал.
— У тебя что-то дома стряслось? — голос Авроры вывел парня из транса. — Ты сегодня сам не свой.
— Мне просто... кошмар приснился. Очень жуткий. Всё не могу никак проснуться.
— Даже страшнее, чем моё лицо? — Аврора скривила дурацкую гримасу, а затем захихикала.
Каждое утро они шли в школу вместе, и Макс просто наблюдал за этим рыжим созданием. Аврора смеялась слишком громко, когда спотыкалась на ровном месте. «Вот идиотка, даже ходить нормально не умею», — говорила она, потирая ушибленное колено, но её улыбка была такой натянуто-приторной, будто она проверяла, заметит ли кто-то этот странный блеск в её глазах. Макс замечал. Он видел, как её пальцы нервно теребят рукав свитера, прикрывая свежие царапины, как она шутя предлагала друзьям «сыграть в угадайку» — откуда этот новый синяк: от папы или от её собственных экспериментов.
«Представляешь, — говорила она однажды на перемене, разглядывая свои тонкие запястья, — если перерезать здесь, то истекаешь за четыре минуты. Это я в интернете читала». Макс видел, как её глаза скользят по венам, будто она мысленно уже провела по ним лезвием.
Особенно она любила поддразнивать школьного психолога. «Миссис Бёрнс, — кричала она через весь коридор, — а если я сейчас прыгну с лестницы, это будет считаться суицидом или несчастным случаем?» Учительница бледнела, одноклассники заливались смехом, а Аврора стояла, склонив голову набок, как птица, изучающая добычу, и ждала реакции. Макс молчал. Он давно понял, что за этим показным бесстрашием скрывается что-то хрупкое и ранимое, и каждое его «перестань» или «это не смешно» только заставляло её выдумывать новые, ещё более жуткие шутки.
Иногда по ночам она присылала ему странные сообщения: «Слушай, а если я исчезну, ты будешь меня искать?» или «Интересно, сколько таблеток нужно, чтобы уснуть навсегда?» Макс отвечал что-то уклончивое, зная, что любая серьёзная реакция только раззадорит её. Он научился жить с этим, как учатся жить с хронической болью — просто принимая её как часть себя. Аврора была его больной опухолью в мозгу, которую невозможно было вырезать и выбросить, потому что он прекрасно понимал: если сделать это, Аврора исчезнет не только из его жизни. Навсегда.
Рыжая бестия, как прозвали её в классе, всегда входила в кабинет на пять минут позже всех. Не потому что опаздывала, а потому что любила, когда на неё оборачиваются. Не приходила вовремя даже если шла в школу вместе с Максом. Возле дверей она резко вспоминала о том, где находился её школьный тайник с сигаретами, и что его нужно скорее перепрятать, пока дежурные опять не нашли. Прямо как сейчас.
— Ой, Максик! Заходи без меня. Мне нужно взять кое-что из шкафчика.
Парень всегда занимал для неё место.
На математике вместо формул и логарифмов она рисовала. Не узоры и не ураганы, а странные, угловатые эскизы: виселицы с подписью «групповое домашнее задание», лезвия и лица — а точнее, их контур, зачёркнутый жирным крестом. Особенно она любила красную ручку. Учительница математики строго-настрого запрещала писать красными чернилами. Аврора утверждала, что она ими и не пишет. Она в принципе никогда ничего не записывала.
Когда учительница просила выйти к доске, Аврора вставала с театральным вздохом: «Мисс Кэрролл, я вам сейчас всю школьную статистику самоубийств испорчу!»
Класс заходился смехом. Но мисс Кэрролл никогда не было смешно, и Максу тоже. Рыжая девчонка прописалась в кабинете психолога. Все взрослые понимали, что беседы ей не помогут: родителям Авроры было плевать на её поведение, а самой ей и подавно. Каждый раз, когда Макс ждал её под дверью, он слышал, как Аврора в очередной раз доводила миссис Бёрнс до нервного срыва. Психолог кричала на неё, срывая голос, до тех пор, пока за закрытыми дверьми не начинали слышаться тихие всхлипы. Да, Аврора была той ещё занозой для школы и всего коллектива, была дерзкой, иногда даже грубой. Но только Макс знал, насколько хрупким и чувственным человеком она была. Он всё боялся, что однажды, во время очередных криков, девочка не выдержит давки. И всё закончится.
Из кабинета Аврора выходила с красными глазами, но улыбаясь, словно надевая маску перед тем, как открыть двери. Тогда вместе они шли за школу, и Аврора доставала полупустую пачку сигарет. Она курила не обычные сигареты, а тонкие, с вишнёвой кнопкой. Затягивалась так, будто пыталась проглотить весь дым. Кашляла, но не останавливалась. После сигареты всегда делала глоток из своего термоса с кофе. Однажды Максу довелось испить и из него тоже: кофе был таким сладким, что скулы сводило. Аврора говорила, что просто ненавидит горький вкус кофе, и поэтому гасила его огромным количеством сахара. Но зачем тогда она вообще делала себе кофе каждое утро? Макс не знал ответа на этот вопрос.
Вечером они шли на старую заброшенную стройку. На третьем этаже здания, без окон и облицовки, они сделали себе небольшую, но уютную базу. натаскали подушек и старых покрывал, Аврора обклеила голые кирпичные стены плакатами групп и фотографиями, которые когда-то сделала сама. Играли в карты, Макс порой пытался сыграть парочку аккордов на расстроенной гитаре. Компания друг друга грела им душу.
— А помнишь, как мы впервые встретились? — Аврора часто предавалась воспоминаниям в такие минуты.
— Помню.
До этого Макс был всегда один. Он привык к одиночеству. Оно поселилось в нем давно, тихое и ненавязчивое, ставшее частью его самого. Школьные коридоры он пересекал, глядя в пол, будто на плитке были написаны ответы на все не заданные ему вопросы. На переменах стоял у окна, делая вид, что рассматривает что-то на улице, пока другие толпились у столов, смеялись, делились сплетнями. Иногда кто-то бросал в его сторону взгляд. Не злой, а просто равнодушный. Никто не предпринимал попытки с ним заговорить, и он тоже бросил свои спустя парочку.
Утро начиналось с будильника, который он ненавидел. Макс просыпался с ощущением тяжести, будто на груди лежал камень. Вставать было бессмысленно, но он вставал механически, просто потому, что так надо. Школа, дом, уроки, сон. Снова школа. День за днем, как бесконечный цикл, в котором не было ничего, кроме серой рутины.
Он пытался влиться в компании, но всегда оказывался лишним. Его шутки не смешили, его мнение не спрашивали, его присутствие не замечали. Макс стал тенью, существующей где-то на периферии чужой жизни.
А потом появилась Аврора.
Она ворвалась в его мир, как ураган, сметая все на своем пути. Первый раз он увидел ее в школьном дворе. Она стояла на скамейке и громко декламировала слова какой-то бессмысленно жестокой песни. Дети оборачивались на неё, но быстро отводили взгляд. Но не Макс. Тогда она спрыгнула к его ногам, засмеялась и, заметив его ошеломлённый взгляд, подмигнула.
— Что, никогда не видел сумасшедших?
С ней не было скучно. Она могла среди ночи прислать сообщение: «Пойдем встречать рассвет на крыше!» — и тащила его за собой, даже если завтра были контрольные. Она смеялась так громко, что оборачивались прохожие, и шутила так мрачно, что у Макса холодело внутри. Но в ее глазах всегда горел огонь. Такой безумный, но такой живой.
Она была нестабильной. Сегодня — дикий восторг, завтра — глубокая апатия. Сегодня она рисовала ему картины будущего, в котором они уедут далеко-далеко, а завтра говорила, что лучше бы её вообще не было. Она качалась на этих качелях, и Макс качался вместе с ней, потому что даже её хаос был лучше, чем та тихая, мертвая пустота, в которой он жил до нее.
Она научила его чувствовать. Даже если это была боль. Даже если это были слезы. Даже если это были те самые ночи, когда она звонила ему и молчала в трубку, а он сидел у окна и слушал ее дыхание, боясь, что однажды оно просто оборвется. Но тогда, в самом начале, когда она только появилась в его жизни, Макс впервые понял, что значит — не быть одиноким. И ради этого он был готов терпеть всё: её перепады, её шутки про смерть, её странные, пугающие выходки. Потому что до неё никто не замечал его. А она заметила.