Сдержал обещание
4 апреля 1415 года без приглашения и предупреждения Иероним прибыл в Констанц. Он, как обычно, был шикарно одет и бородат. Никто не принял его за опасного еретика, разыскиваемого инквизицией в нескольких странах. Он пообедал, оглядел достопримечательности и... не пошел к королю Сигизмунду, как когда-то пошел к Ягайле. Он пошел прямиком в тот дом, где 4 месяца назад поселился Ян Гус. А Сигизмунду он просто написал несколько обращений. Издалека. И распространял прокламации с обращениями к Собору. Читая их, кто-то был восхищен силой его веры, а кто-то — возмущен ироничными замечаниями.
23 мая на Иеронима надели кандалы, и он эффектно проследовал через весь город к зданию собора миноритов, где проходил Собор. Как будто бы там делать было больше нечего, кроме как проводить срочные допросы еретиков... Когда один из архиепископов спросил, почему Иероним не пришел раньше, тот ответил, что если бы он знал, что его ждут, то пришел бы и раньше. На что кто-то выкрикнул, что у него достаточно врагов, чтобы это понимать. Чтобы все это как-то организовать, было решено пригласить свидетелей из тех университетов, где Иероним «сеял всякие ереси». Первым выступил почетный ректор Парижского университета Жан Жерсон.
«Джером! Когда ты был в Париже, обладая ангельским красноречием, ты поставил университет в неловкое положение, предъявив множество порочных выводов и противоречивых вещей, особенно об универсалиях и идеях, не говоря о прочих возмутительных мнениях».
«Почтенный Мейстер! Все, что я говорил в парижских государственных школах, все, что отвечал на возражения магистров, я представлял философски, как философ. Никто меня тогда не обвинял в заблуждениях, что очевидно, раз меня приняли в Сорбонну. Однако, если я сказал что-то, чего не следовало, я готов со всем смирением исправиться и переучиться, если то, во что я верю — заблуждения».
Что же, один отлично подал, а другой не замешкался и принял подачу!
Потом выступил Кельнский ректор.
«Джером, в своих речах ты нес столько бреда, что все до сих пор помнят!»
«Скажи мне хотя бы одну бредятину, которую я говорил!»
«Я сейчас не помню, но потом скажу!»
Затем Иерониму предьявили за его Гейдельбергскую инфографику, на что тот заявил, что готов изобразить ее прямо здесь и обсудить.
Вроде все шло гладко.
В какой-то момент Иероним закричал:
«Если Тебе небезразлична моя смерть, пусть она будет Твоей, воля Божья».
«Не говори этого, Джером, и помни, что написано: я не рад смерти нечестивого, лучше отвратить нечестивого от его пути, и чтобы он жил», — сделал замечание епископ Солсбери Роберт Хэллам, которому этот фарс, видимо, был неприятен.
Тюрьму Иерониму так быстро подготовить, конечно, не успели, потому его закрыли в одном из ближайших домов. Петр из Младожовиц пытался его подбодрить через окно, но это было тщетно — Иероним наконец осознал, что может умереть. Не «умереть за истину», а просто — умереть.
И так, Гус и Иероним находились под следствием. Уже почти никто не сомневался, что Гуса сожгут. А если сожгут его, то логично, если та же участь настигнет и его ученика.
Иеронима содержали в гораздо более строгой изоляции. Его считали опаснее Гуса. Несмотря на кажущуюся очевидность, раскаявшийся еретик гораздо лучше, чем сгоревший, как ранее напомнил Хэллам. Гус нарывался, но, наверняка, был расчет, что его казнь как-то мотивирует Иеронима раскаяться. А мотивировали его очень активно: через две недели после сожжения Гуса прелаты ходили к нему толпами и пытались уговорить.
Пришло время выступать с обращением к совету. Иероним написал его и наложил вето на каждое выражение, которое могло бы быть истолковано, как прямое обращение. Позорная жизнь в обмен на измену или позорная смерть в обмен на честь. Концессия все это время вела его к компромиссу между этими двумя опциями.
Иероним допустил множество расплывчатых формулировок, к которым совет отнесся снисходительно.
«Вот почему я также согласен осудить сорок пять статей Уиклифа, независимо от того, пришли они от него или кого-либо еще».
Что он «не хотел касаться тех святых истин, которые люди распространяют в школе или среди людей».
Об осужденных статьях Гуса: «Я признаю, что они достойны критики и осуждения. Не все как ересь, не все как заблуждение, но все как неприемлемые. При этом я призываю Бога как свидетеля того, что я не хочу принимать во внимание личность Гуса или его, по моему мнению, добрые нравы и многие святые истины, которые я слышал от него в школах и в его многочисленных проповедях. Затем, чтобы признать полную истину, я был с ним из-за его добрых нравоучений и святых истин, которые он постоянно проповедовал, рассказывая людям слово Божье, его близким другом и хранителем его чести, где бы я ни был. Однако теперь, лучше узнав его сочинения, я не хочу быть другом его заблуждений, потому что я всегда был другом истины. Сократ и Платон могут быть друзьями, но это более приятно и правда слаще и приятнее. Но прошу не думать, что этим объяснением я отменяю свои заблуждения или некоторые еретические заявления, потому что я уверен, что я никогда не считал какие-либо заблуждения или ереси ортодоксальными, хотя я читал и слышал статьи, осужденные Святой Церковью — он никогда сознательно не отдавал предпочтение их власти над властью Церкви».
Эти формулировки вызвали возмущение, и кардиналы попросили немедленно отклонить все. Иероним попросил у комиссии оригинал трактатов Гуса12, написанных им от руки, чтобы помочь ему отделить... свои учения от мух и котлет, я локализую этот старочешский оборот речи так.
Затем он отрекся без увиливаний.
Можно было бы его отпустить, но король Сигизмунд был в отъезде, а без него Совет не хотел принимать решения. Потому Иеронима вернули в тюрьму. Это вызвало возмущение и протесты кардиналов, подержанные Жерсоном. Они требовали освободить Иеронима сейчас же.
А ведь все эти светлые умы со всего католического мира собрались, чтобы устранить папский раскол, а не сжечь пару чехов.
Иероним, как и Гус, не стал писать апелляцию к Вацлаву или Зофье. Возможно, он уже знал, уже решил, что его должно ждать.
Через две недели с речью выступил, конечно же, Жан Жерсон. Он, как обычно, не упоминал имен напрямую.
«Если кто-то заявляет, что что-то является истиной, что если бы он знал истину, и он бы поверил в это, это не оправдание перед Богом или людьми. И тот, кто когда-то заблуждался, даже если он теперь исправился, с кого даже Бог не сможет стереть этот порок и отменить пожизненное заключение! Тем не менее, вполне возможно, что Церковь станет свидетелем такой милости человеческой к такому кающемуся».
Какое дерзкое богохульство, призывающее к милости... Жерсон, конечно, бывал... занудно резок, но здесь он явно пытался вызвать огонь на себя этим провокационным рассуждением о том, что может и не может Бог13.
Но Иероним не получил милости за свое раскаяние. Свидетели прибывали и прибывали. В основном — из Восточной Европы... И вот уже к 45 статьям Уиклифа добавилось еще 102 еретические статьи.