Tears Of God : Mother's Lullaby

Утренний свет входил в королевский дворец не сразу — словно боялся потревожить древние стены. Он просачивался сквозь толстые, чуть мутные, будто вечные стекла, на которых время оставило едва заметные волны и неровности. Лучи преломлялись, распадаясь на мягкую пыль золота и розового перламутра, и тронный зал окрашивался в оттенки, которые бывает невозможно поймать вечером: свет здесь был не ярким, а тёплым и осторожным — как рука, которая касается плеча того, кто слишком долго не спал.

В эти ранние часы дворец всегда напоминал живую, но сонную крепость. Он не молчал полностью: где-то далеко, по каменным коридорам, отвечали друг другу глухие шаги стражи; из закрытых кухонь доносились знакомые звуки — скрип разделочных досок, звон ножей о посуду, негромкое бурчание поваров и шорох мешков с мукой. Служанки, пряча зевки в рукавах, пробегали по галереям с корзинами полотенец, белья и свежих свечей — потому что даже при дневном свете дворцу нужны были огни: в его глубине всегда оставались тени.

Город за окнами был ещё зимним и вялым. Над крышами лениво тянулись дымки, словно выдыхали усталые очаги. По мостовой, занесённой рыхлым снегом, катились телеги; железо обода стучало по камню, а звук, отражаясь от стен, разливался на весь двор. Иногда слышался звон подковы — не громко, но отчётливо, будто кто-то невидимый отмечал каждую минуту. С южных ворот долетали тонкие голоса детей: в саду у стены они уже лепили снеговиков, спорили, чей выше, чей смешнее, и этот смех — едва слышный — был единственным по-настоящему живым звуком за окнами.

Король Драйн стоял у высокого окна тронного зала, словно часовой в собственном доме. Он не опирался на подоконник — осанка оставалась прямой, как будто даже в одиночестве не позволял себе расслабиться. Но сегодня он выглядел иначе: уже не юноша, но ещё и не старик, он казался усталым и одновременно собранным — как клинок, который давно не убирали в ножны.

Серебро у висков стало заметнее за последние годы, но при свете утра оно смотрелось почти красиво. Лицо было суровым — резкая линия скул, строго очерченные губы — но взгляд... взгляд был не таким, как на совете. Не ледяным. Скорее тяжёлым — и, вопреки привычке, мягким на краю, как будто усталость уступала место чему-то похожему на нежность. Он редко позволял себе подобное. Власть не любит нежности: она делает руку дрожащей. А дрожащая рука — слабость, которую мир мгновенно почувствует.

В руках Драйн держал тонкую шкатулку из вяза. Небольшая, не идеально ровная, с едва заметными заусенцами на крышке. Подарок от внучки — сделанный явно не мастером, а маленькими пальцами под чьим-то присмотром. На шкатулке были вырезаны простые узоры: корона, две звездочки и неуклюжий силуэт пони. Когда Драйн впервые увидел это, он почти... почти улыбнулся. И теперь эта улыбка снова коснулась губ — лёгкая, редкая, будто тайная.

Он провёл пальцами по крышке, ощутив древесную теплоту — удивительно живую в холоде камня. Снаружи всё было великим: королевский трон, золото, знамена, древние арки. А в ладонях — маленькая шкатулка, пахнущая стружкой, детством и чем-то невозможным в этом мире: простым счастьем.

За спиной раздался топот — лёгкий, быстрый, звонкий. Такой топот не принадлежал ни солдату, ни придворному. Это был звук жизни, которая ещё не научилась ходить тихо.

Двери тронного зала распахнулись широко, и в зал влетела девочка в малиновом платье. Платье было чуть длиннее, чем нужно, чтобы выглядеть торжественно, и подол шуршал по полу. Ленты в волосах развевались за ней, будто хвосты маленьких комет. Её щёки горели здоровым румянцем, а глаза сияли так, словно во дворце не было ни войн, ни советов, ни криков — только сказки и шоколад.

За ней бежала служанка в синем переднике — Марета. Она явно пыталась выглядеть серьёзной, но по глазам было видно: она привыкла к этому вихрю и даже тайно любила его.

— Ваше величество! — выкрикнула девочка с важной серьёзностью, остановившись в центре зала, как на сцене. — Принцесса Аделин к вашим услугам!

Она присела в глубоком королевском поклоне. Драйн видел, как она старается: плечи расправлены, подбородок поднят, руки сложены как у настоящей принцессы. Но церемония прожила ровно одну секунду. Аделин не выдержала, рассмеялась, разомкнула руки и бросилась к деду.

Драйн опустился на колено — медленно, с достоинством, но в этом движении было что-то, чего не было на войне. Он принял внучку в объятия. Аделин ловко забралась к нему на руки, обвила шею и прошептала так, будто делилась величайшей тайной королевства:

— Дедушка... я сегодня настоящая принцесса. Видишь? У меня новая корона...

Она сняла с головы косынку, из которой была свёрнута неуклюжая «корона», и торжественно водрузила её на голову Драйна. Косынка была чуть перекручена, края топорщились, но Аделин смотрела так, будто надела на него венец из чистого золота.

— А ты теперь мой рыцарь. Самый лучший.

Драйн рассмеялся негромко — но смех был настоящим. Марета, услышав это, чуть расслабила плечи: ей всегда становилось легче, когда король смеялся.

— Принцесса, — сказал Драйн, глядя ей в глаза, — я к вашим услугам. Приказывайте.

— Кататься на пони! И пить шоколад! И чтобы ты не был суровым!

Он приподнял бровь:

— Это самый сложный приказ из всех.

— Тогда ты должен очень постараться, — серьёзно ответила Аделин.

Марета, догнавшая девочку, поклонилась, стараясь, чтобы дыхание не сбивало голос:

— Сир, простите. Её высочество сегодня особенно быстра. Уже второй раз сбежала от учителя танцев.

— Потому что танцы скучные, — мурлыкнула Аделин, уткнувшись щекой в плечо деда. — А дедушка обещал кататься!

— Танцы нужны, чтобы быть грациозной, — сдержанно напомнила Марета.

— Я и так грациозная! — гордо заявила девочка и махнула лентой. Лента едва не задела вазу на низком столике. Марета сделала почти незаметный шаг вперёд — рефлексом, как щит.

Драйн усмехнулся:

— Марета, вы взяли на себя дело куда опаснее, чем воспитание принцев.

— С принцессой опаснее, — подтвердила служанка с заговорщицкой улыбкой. — Она уже три дня не разбивала ни одной вазы. Я жду подвоха.

— Я не подвох! — возмутилась Аделин. — Я просто... экспериментирую.

— Экспериментирую, — повторил Драйн, словно пробовал слово на вкус. — Очень достойное занятие для принцессы.

Аделин довольна закивала и, спрятавшись за плечо деда, тихо сказала:

— Дедушка... мне сегодня приснилась история. Про пони и дракона. Я — пони, а ты — дракон... но хороший. Дракон, который охраняет замок и никого не ест.

— Тогда я буду самым добрым драконом, — согласился Драйн. — А если кто-то обидит нашу пони, я надеру ему уши.

Девочка захихикала, обняла деда за шею, и они на секунду стали настоящей семьёй — без титулов, без войн, без крови на камнях.

Драйн вдруг поймал себя на том, что держит её слишком крепко. Не из нежности — из страха. Потому что в мире, где умирают отряды и горят леса, любая жизнь, которую ты любишь, становится уязвимостью.

— А как зовут вашего пони, принцесса? — спросил он, заставляя себя говорить легко.

— Пушинка! — гордо выдала Аделин. — Она самая быстрая! Даже быстрее, чем папин конь.

— Вот это да, — серьёзно удивился Драйн. — Мы проверим на прогулке?

— Конечно! А ты кого выберешь?

Драйн улыбнулся:

— Я выберу самого старого жеребца.

— Почему старого?

— Пусть удивятся все, кто думает, что старые кони не умеют бегать, — сказал он, и в этом неожиданно прозвучал второй смысл, понятный лишь ему.

Аделин захлопала в ладоши:

— Да! И потом ты расскажешь мне самую весёлую сказку!

— А если я не умею весёлых?

— Тогда я сама расскажу! — решительно ответила она, словно именно это было самым правильным.

Марета покачала головой, но на лице её играла нежность:

— Её светлость вчера спрятала кота в моём шкафу. Говорила, что спасает его от бури.

— Я боялась, что он промокнет, — оправдывалась Аделин. — И вообще кот любит шкафы! Он там чувствует себя... важным.

Драйн усмехнулся. В памяти вспыхнуло далёкое: он — мальчишка, прячущий щенка в сундуке от матери. Тогда ему казалось, что весь мир — это дворец и родители. Теперь он знал: мир — это война. Но в такие моменты, рядом с Аделин, он снова почти верил в детство.

В этот миг за дверью послышались новые шаги: гулкие, уверенные. Шаги взрослого человека, которому привычно ходить по камню, как по собственной земле.

В зал вошёл Кернан — высокий, сдержанный, в синей мантии с вышитым серебром знаком дома. Он шёл спокойно, но в походке чувствовалась дисциплина человека, который всю жизнь держит себя под контролем. За ним — Леора, в серебристом платье, мягко мерцающем при утреннем свете. Её движения были тихие, плавные, почти бесшумные — как у лани. Она всегда говорила ласково, даже когда ругала, и в этой ласке было больше силы, чем в крике.

— Папа, — сказал Кернан вместо поклона, позволив себе семейную простоту, — ты уже во власти маленькой тирании?

— Аделин всегда права, — заметил Драйн. — Особенно по утрам.

Леора рассмеялась и обняла дочь:

— Ты не забыла сказать «спасибо» дедушке?

— Спасибо, дедушка! — Аделин чмокнула короля в щёку. — И Марете тоже, потому что она всегда разрешает мне брать ленты.

Марета сделала вид, что строго кивнула, но глаза её улыбались: маленькая принцесса умела благодарить так, что даже строгие люди становились мягче.

Они сели за завтрак. Стол накрыли так, как накрывают для семьи, а не для приёма: без лишней показной роскоши, но с тем уютом, который рождает чувство безопасности. На блюдах дымились булочки с маком и корицей, тонко пахло тёплым хлебом. В фарфоровых чашках темнел чай; рядом стояли сливочное масло, мёд, свежие ягоды — даже зимой во дворце находили способы достать что-то летнее, чтобы обмануть холод.

Драйн налил себе кофе. Он редко пил его утром — чаще предпочитал крепкий чай — но сегодня кофе почему-то казался правильным, почти праздничным. На мгновение он позволил себе забыть тревоги. Позволил — и тут же почувствовал, как опасно это чувство: словно снял доспехи посреди поля.

— Аделин, — спросил он, — не хочешь рассказать, как ты вчера спасала кота?

Девочка тяжело вздохнула, словно готовилась к докладу о великой войне:

— Это была очень сложная миссия. Кот не хотел сидеть в шкафу. Он пытался вылезти и смотреть на танцы. А учитель танцев всё равно его нашёл. Но я спрятала в шкафу ещё и булочку, чтобы коту не было скучно одному.

— Булочка пропала без следа, — шепнула Марета так тихо, будто сообщала секрет королевства.

Кернан рассмеялся. Леора улыбнулась дочери:

— Ты скоро станешь великим стратегом, если так будешь прятать котов.

— Я буду самым лучшим генералом по котам! — гордо заявила Аделин.

Смех в зале был искренним, домашним. Он не звучал как смех людей, которые играют роль при дворе. Это был настоящий смех семьи, которая ещё помнит, что значит быть просто людьми.

Драйн даже позволил себе откинуться в кресле и на секунду прикрыть глаза. И в этот миг ему показалось, что он слышит не только смех Аделин, но и другой — давний, из прошлого. Смех брата. Смех, который когда-то наполнял эти стены. Он резко открыл глаза.

— Папа, — сказал Кернан, когда смех утих, — сегодня после совета мы с Леорой уедем в северный форт. Нужно поддержать гарнизон. Я хотел бы, чтобы ты поговорил с Аделин... Она переживает, когда нас долго нет.

Драйн посмотрел на сына. Кернан говорил спокойно, но Драйн видел в его глазах напряжение: даже когда они смеялись, война стояла рядом — как тень в углу комнаты.

— Я расскажу ей самую весёлую сказку, — пообещал Драйн. — И мы напишем тебе письмо. С рисунками.

Леора нежно улыбнулась мужу:

— Спасибо, сир. И спасибо за лошадей — пусть сегодня будет настоящий праздник.

— Так и будет, — кивнул король.

— А можно взять кота на прогулку? — спросила Аделин.

— Можно, если кот согласится ехать верхом, — рассмеялся Драйн.

— Он соглашается, когда у него хорошее настроение, — с важностью сообщила девочка. — Я попробую.

По залу прокатился новый смех. Служанки приносили новые блюда, наполняли чашки. В дальнем углу негромко играла арфа — её трогал смуглый юноша-музыкант, который мечтал стать героем, но пока становился лишь лучшим аккомпаниатором для королевского завтрака. Он играл так тихо, что музыка не мешала словам — она просто ложилась на них, как лёгкое покрывало, скрывающее тревогу.

Когда завтрак подходил к концу, вошёл слуга:

— Ваше величество, советники ждут вас в тронном зале.

Драйн кивнул и поднялся. Улыбка ещё держалась на губах, но уже начинала угасать, как свеча на ветру.

Он наклонился к внучке:

— Принцесса, жди меня после совета. И я посвящу тебя в рыцари пони.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Марета подошла, чтобы забрать девочку:

— Ваше высочество, мы с котом уже приготовили новый шкаф для пряток.

Аделин театрально вздохнула, но послушно взялась за руку служанки. Перед тем как уйти, она бросила деду воздушный поцелуй и прошептала:

— Я вернусь за тобой.

Король долго смотрел им вслед, пока дверь не закрылась. Лёгкое тепло ещё жило в груди — но тень тревоги уже скользила по лицу, как облако по зимнему солнцу.

Коридоры дворца были наполнены светом, но за этим светом пряталась тишина — та особая тишина больших домов, где слишком многое помнит камень. Мозаичные полы, отполированные тысячами шагов, отражали окна так, будто под ногами лежали лужи света. Колонны тянулись вверх, растворяясь в сводах. На стенах висели гобелены, которые давно потеряли яркость, но всё ещё хранили сцены из прошлого: победы, коронации, охоты, лица предков, слишком уверенных в вечности.

Драйн шёл и слышал собственные шаги — ровные, тяжёлые. Каждый шаг отдавался эхом, будто дворец повторял: «Король. Король. Король». И вместе с этим эхом поднимались воспоминания.

Здесь, на этих мозаичных плитах, он когда-то в детстве гонялся за братом. Здесь он катался на деревянной лошадке и однажды сломал игрушечный меч во время игры — а потом весь день прятался за шторой, потому что боялся материнского гнева. Тогда страх был простым: тебя могут наказать. Теперь страх был другим: ты можешь потерять всё.

Он остановился у большого окна, откуда виднелся внутренний двор. Заснеженные кипарисы стояли неподвижно, как стражники. На скамье сидела садовница — старая женщина с красными руками, разбирала сухие ветки. Рядом копошился рыжий кот — тот самый, что теперь стал любимцем Аделин. Кот поднял голову, посмотрел на короля с видом существа, которое не признаёт власти, и снова занялся своими делами.

Драйн чуть прищурился. В таких мелочах иногда было больше истины, чем в речах советников.

Его взгляд вдруг зацепился за старый портрет в тяжёлой раме. Он висел в нише, куда редко попадал прямой свет. Двое юношей на полотне смотрели дерзко и весело. Между ними сидела молодая женщина с длинной косой — мать Драйна. Портрет потускнел, но в нём всё ещё жила жизнь, в которой он был не королём, а просто младшим сыном. Эта жизнь казалась теперь сказкой.

Внутри что-то дрогнуло — тоска по времени, которое не вернуть ни войной, ни победой, ни властью. Он провёл пальцем по раме, словно надеялся ощутить тепло прошлого.

— Я бы всё отдал, чтобы снова услышать ваш смех, — едва слышно прошептал он.

Но времени не повернуть. Драйн выпрямился и пошёл дальше — к трону, к обязанностям, к тому, что он называл судьбой.

Тронный зал был полон. Советники в мантиях, маги с алыми лентами, боевые командиры — лица хмурые, как зимнее утро. Над ними свисали люстры из хрусталя, отражая свет на древних гобеленах. На стенах — гербы великих домов, каждый словно напоминал: власть держится не на одном человеке, а на сети обещаний, страхов и крови.

Драйн сел на трон. Служанки поднесли воду, чернильницу, свитки. Всё должно быть готово к решению вопросов — так, словно мир можно удержать порядком.

— Докладывайте, — велел он. Голос был твёрд и спокоен. Но внутри поднималась волна тревоги.

Первым к трону приблизился Кернан. Он держался сдержанно, но в глазах было видно: в душе его неспокойно.

— Сир, — начал он, — первый отряд, что мы отправили к Академии, был полностью уничтожен. Партизаны используют лес и ночь. Мы теряем солдат быстрее, чем успеваем пополнять ряды.

По залу прошёл шум. Кто-то обменялся взглядами, кто-то шепнул проклятие.

— Остатки были вынуждены отступить, — продолжал Кернан. — Второй отряд, отправленный на границы Драконьего королевства, сейчас тесним противником. Мы отходим, чтобы не потерять весь гарнизон.

— Основной отряд? — спросил Драйн. Его голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Принц Дрейк и принцесса Селина выполнили задачу у Артефакта Хранителей. Уже на пути в столицу. Потери есть, но артефакт у нас.

В зале кто-то выдохнул с облегчением. Но облегчение было коротким.

— Эти партизаны дерзки! — выкрикнул один из генералов. — Это не призраки, это наши бывшие крестьяне! Надо сжечь леса, выкурить их дымом!

— Они не призраки, но у них есть меч света, — заметил старый магистр. — Солдаты пишут, будто кто-то руководит ими... не обычный человек.

— Сказки, — отмахнулся другой. — У страха глаза велики.

Драйн поднял ладонь — и зал мгновенно стих.

— Мы не будем говорить о страхе, — произнёс он. — Мы будем говорить о победе. Если враг дерзок — мы ответим жёстче. Если леса скрывают врага — мы превратим их в пустыню.

Кернан шагнул вперёд, осторожно:

— Но, сир... если мы начнём жечь леса, люди озлобятся. Мы потеряем не только сражение... мы потеряем страну.

Драйн уставился на сына. В его глазах было ледяное, непрощающее.

— Я не потеряю страну ни ради одного партизана, ни ради ста героев. Я не повторю ошибок Элдриана. Мы либо правим — либо исчезаем.

В зале повисла глухая тишина. Тишина, в которой слышно было даже, как трещит фитиль в свече.

Когда зал опустел, Драйн остался сидеть на троне и смотрел на витражи, где солнце рисовало на полу пёстрые узоры. Узоры были красивыми — но почему-то напоминали кровь на камне: слишком яркие, слишком живые.

Он вдруг почувствовал усталость, которая не уходит даже после долгого сна. Усталость не тела — власти.

Драйн медленно спустился с трона и пошёл по залу, касаясь пальцами гербов, знамён, трещин на каменных плитах. В каждом из этих предметов была его жизнь — и чужие жизни. Те, что он отнял. Те, что потерял. Те, что предал ради трона.

Он вышел на балкон. Вечернее солнце тёрлось о башни, и город внизу гудел: кто-то пел, кто-то ругался, кто-то просто пытался выжить. Драйн вгляделся в улицы и впервые за много лет почувствовал, что всё вокруг изменилось.

Огни в окнах. Детский смех. Плач у ворот. Стражники у костра. Дым из труб. Этот город был живым — и, может быть, когда-то он любил его по-настоящему. Но теперь между ним и городом стояли война, страх и холод.

— Всё бы отдал, чтобы вернуться назад... — прошептал король.

В этот момент в коридоре послышались торопливые шаги и голос слуги:

— Сир, прибыл гонец с северного тракта. Он требует немедленного приёма.

Драйн развернулся. В груди холодно ухнуло сердце — будто предчувствие уже стало фактом.

— Впусти, — приказал он.

И в этот миг он уже знал: впереди не будет ни покоя, ни семейного уюта. Впереди снова будет только битва. И выбор.

Стук в дверь вырвал Драйна из неподвижности. Он не сразу ответил. Он позволил этому звуку прожить свою жизнь в коридоре — чтобы тот, кто стоит за дверью, понял: король слышит. Король решает. Король не обязан спешить.

— Впустите, — произнёс он наконец.

Дверь открылась, и в пространство вошла зима.

Юный солдат — гонец — стоял на пороге, словно принесённый ветром. На мантии засохла грязь, как корка на ране. Кровь темнела на подоле, на рукаве, на пальцах. Он явно держался на одном упрямстве: тело просило упасть, но долг держал его прямо — так держат дерево, которое уже треснуло.

Он сделал шаг, второй — и рухнул на колено, слишком резко, будто колено само решило за него.

— Ваше... величество... — выдавил он и вытянул вперёд свиток. Руки дрожали не от холода. От того, что он видел на тракте.

В тишине коридора дыхание гонца было слышно слишком громко. Драйн заметил это. И заметил другое: гонец не смотрел ему в глаза. Мальчишка смотрел на пол, на линии мрамора, словно там можно было найти спасение или подсказку, как выжить рядом с королём.

Драйн взял свиток не сразу. Он смотрел на тонкие пальцы юноши — грязные, окровавленные — и внезапно увидел в них пальцы своего брата в детстве. Вспышка была короткой, но достаточно яркой, чтобы внутри что-то дёрнулось.

Он ненавидел эти вспышки.

Они делали его человеком.

А быть человеком — значит сомневаться. Значит медлить. Значит проигрывать.

— Говори, — произнёс он.

Гонец сглотнул, будто пытался проглотить сам страх.

— Весть с северного тракта... — голос дрожал, но слова были чёткими. — Отряд принца Дрейка и принцессы Селины попал в засаду. Атака внезапная. Повстанцы били из леса... как тени. Потери... тяжёлые. Принцесса ранена. Мы удерживаем артефакт, но... враг близко. Просим подкрепления. Немедленно.

Слова падали одно за другим, как гвозди. И с каждым гвоздём в груди Драйна крепилось что-то новое — не боль даже, а... злость на саму необходимость слушать.

Он снова должен реагировать. Снова должен спасать, догонять, чинить мир, который он построил на страхе, а теперь этот страх взбунтовался и начал кусать руку хозяина.

Он поднял взгляд — медленно. Король всегда поднимает взгляд медленно.

— Кто вёл повстанцев? — спросил он глухо.

Гонец замялся. Доля секунды. И в этой доле секунды Драйн услышал всё: сомнение, ужас, желание не произносить имя.

Имя — это всегда дверь.

Если назвать — оно войдёт.

— Солдаты пишут... — прошептал гонец. — Был человек с мечом... светящимся, будто молния. Будто сам свет стал оружием. Говорят... это сын Элдриана.

На мгновение коридор стал меньше. Потолок опустился. Воздух сгустился.

Драйн почувствовал, как внутри него поднимается волна — не просто гнев. Это было нечто хуже: стыд, который годами лежал на дне, как камень. И теперь этот камень снова всплыл, ударил по горлу.

Сын Элдриана.

Не просто враг. Не просто бунтовщик. Не просто меч света.

Напоминание.

О том, что был другой король. Другой способ править. И что Драйн — тот, кто этот способ уничтожил.

Он подошёл к гонцу медленно, так близко, что юноша почувствовал холод его тени.

— Подними глаза, — сказал Драйн тихо.

Гонец подчинился. В его взгляде было то, что Драйн особенно не выносил: честность. Не наглая, не дерзкая — человеческая. "Я принёс, что должен. Я сделал, что мог."

Драйн смотрел и вдруг понял: этот мальчишка сейчас ждёт не награды. Не милости.

Он ждёт, что король будет королём.

Спасёт. Прикажет. Удержит. Сделает так, чтобы смерть на тракте имела смысл.

И в этом ожидании была ловушка.

Потому что если Драйн оправдает ожидание — значит, он признает: ему всё ещё важно быть "правильным". А правильность — слабость. Правильность — это Элдриан.

Драйн услышал, как в собственной голове тихо щёлкнула дверь.

Он наклонился чуть ближе и спросил почти ласково:

— Ты боишься?

Гонец сглотнул. Тонкие губы дрогнули.

— Я... исполнил долг, сир.

"Долг."
Слово, которое всегда звучит красиво... пока не начинаешь платить за него кровью.

Драйн кивнул — и на миг действительно выглядел спокойным. Почти мягким.

— Значит, ты выполнил свой долг.

И в этот миг он принял решение.

Не потому что хотел убить мальчишку.
А потому что не мог позволить страху жить в его дворце.

Страх — зараза. Он передаётся быстро. Он ходит по коридорам быстрее, чем солдаты. Он оседает на губах слуг, в шёпоте служанок, в молчании стражников. И однажды этот страх превращается в мысль: "Король не справляется."

А мысль — это начало конца.

Драйн не достал свой меч. Он не хотел, чтобы королевский клинок запомнил этот удар. Это было почти... суеверие.

Он метнулся рукой к оружию ближайшего стражника. Движение было точным, привычным, отточенным как боевой приём: сталь вышла из ножен мягко, будто сама захотела.

Один шаг.

Один вдох.

И короткий, сухой укол в грудь.

Гонец не успел закричать. Только удивлённо выдохнул — будто не поверил. Его глаза расширились, и в них на миг вспыхнуло что-то детское: "Почему?.."

Рот открылся, но вышла кровь. Тёплая, густая.

Тело упало на мрамор. Глухо. Как падает мешок с зерном. Как падает человек, которому не дали стать героем.

Кровь растеклась по полу и смешалась с солнечным узором витража — красное легло на золото, будто солнце тоже стало раной.

Драйн смотрел вниз. Он не шевелился.

Внутри у него что-то пыталось закричать — но он задавил это, как давят искру сапогом.

— Я устал от плохих новостей, — произнёс он ровно.

И тут же добавил — тише, почти себе:

— Я устал от того, что мне напоминают, что я не всесилен.

Он вытер меч о рукав мёртвого — жестом не жестокости, а усталой привычки. Потом бросил клинок стражнику.

— Вынести.
— И никому не входить, пока я не позову.

Когда дверь закрылась, тишина стала такой плотной, что слышно было, как кровь медленно впитывается в щели камня.

А Драйн остался один — и понял страшное:
он убил не за весть.
Он убил за чувство, которое принесла эта весть.
За слабость, которую она в нём подняла.

Аделин проснулась от тишины.

Не от шума — наоборот. От того, что дворец вдруг стал слишком неподвижным. Как будто кто-то накрыл его тяжёлым покрывалом и приказал миру не дышать.

В комнате горела ночная лампа — маленькая, с матовым стеклом. Свет был мягким, как молоко, и рисовал на стенах дрожащие тени. За окном метель билась в стекло, будто пыталась войти. Снег скребся по раме, и этот звук напоминал шёпот.

Аделин перевернулась на бок и нащупала под подушкой ленту — свою любимую, ту, что она сегодня носила. Лента была тёплая, и это немного успокаивало.

Но сердце всё равно стучало быстрее.

Она прислушалась.

Где-то вдалеке — очень далеко — прошли шаги. Быстрые. Потом ещё. Потом глухой звук закрытой двери. И снова тишина.

Аделин села в кровати и шепнула в темноту:

— Марета?..

Ответа не было.

Марета обычно приходила сразу. Даже если спала. Даже если устала. Марета всегда приходила, когда Аделин просыпалась ночью.

Но сейчас — никто.

Принцесса осторожно спустила ноги на ковёр. Пол был холодный, и это сразу напомнило ей, что ночь — настоящая, не сказочная.

Она накинула тонкий халатик и подошла к двери. Потянула ручку — дверь не поддалась. Ещё раз. Тише. Сильнее.

Заперто.

Это было неправильно. В её комнате двери почти никогда не запирали.

Аделин нахмурилась, как взрослые, когда пытаются понять, почему мир вдруг стал странным.

— Дедушка?.. — позвала она уже громче.

Снова тишина.

Она вернулась к кровати, взяла маленькую деревянную корону, которую делала сегодня, и прижала к груди. Корона пахла деревом и клеем. Пахла днём.

— Дедушка, — повторила она, теперь шёпотом. — Ты обещал...

Она вспомнила его слова: "Клянусь."
Вспомнила, как он улыбался. Как держал её крепко, будто боялся, что она исчезнет. Тогда ей это казалось просто игрой.

Сейчас — нет.

Аделин подошла к окну. С улицы был виден двор: факелы, тени стражи, как чёрные фигуры в снегу. Там не было сказки. Там было что-то взрослое. И страшное.

Она увидела, как во дворе маги рисуют светом знаки на камне. Увидела, как коней ведут к воротам. Увидела, как люди бегут, неся свёртки.

И вдруг очень ясно поняла: это не подготовка к празднику.

Это подготовка к беде.

Горло сжалось. В глазах защипало.

Она снова подошла к двери и ударила по ней маленьким кулачком — не сильно, но отчаянно.

— Дедушка! — позвала она громко. — Дедушка, ты где?..

Никто не пришёл.

Только за стеной послышался шорох — и тихий голос стражника:

— Ваше высочество... спите. Так приказано.

"Так приказано."

Слова прозвучали холодно. Взросло. Как запертая дверь.

Аделин отступила на шаг, будто её толкнули.

— Но я... я просто хочу... — голос её задрожал. — Я хочу дедушку.

— Ваше высочество, — повторил стражник, и в этом повторе была не злость, а страх. — Пожалуйста. Спите.

Аделин медленно опустилась на кровать. Корона всё ещё была у неё в руках. Она смотрела на неё и не понимала: почему дерево и ленты не могут защитить от того, что происходит за стенами.

Она легла, натянула одеяло до подбородка и тихо, почти беззвучно сказала:

— Дедушка... приди...

Но дедушка не пришёл.

Аделин закрыла глаза и попыталась представить, как он открывает дверь и говорит: "Принцесса, я здесь." Как рассказывает сказку, как обещал.

Но вместо этого она слышала только метель. И далёкие шаги. И то, как дворец — огромный, сильный — затаил дыхание вместе с ней.

И впервые в жизни ей стало страшно так, как бывает страшно взрослым.