Tears Of God : Mother's Lullaby

Северное небо стелилось низко, почти касаясь куполов дальних гор, и ветер стонал в бесбрежных снегах так, будто звал забытые имена. Здесь даже тишина была не спокойной — она давила, шептала, выматывала, и каждый вдох казался не подарком, а долгом, который нужно выплатить до конца пути.

Отряд принца Дрейка и принцессы Селины двигался через ледяную пустошь, где не качался ни один куст, не шевелилась ни одна ветка — потому что веток тут не было. Луна резала пространство холодным серебром, и всё вокруг — льдины, наст, сугробы — превращалось в призрачную страну, где свет не согревал, а только подчёркивал, насколько всё мёртво.

Солдаты шли молча. Молчание было не дисциплиной — оно было способом экономить силы. Говорить — значит выпускать тепло. Дышать слишком глубоко — значит впускать в лёгкие боль.

У кого-то уже кровил нос: тонкая тёмная струйка тянулась по губам и тут же схватывалась ледяной коркой. У кого-то пальцы онемели настолько, что рукоять меча стала чужой — как будто металл держала не рука, а чья-то глупая надежда. Лошадей они оставили раньше: животные ломали ноги на скрытых под снегом камнях и проваливались в наст, как в могилу. Здесь выживали те, кто мог идти.

Лишь Элар — высокий маг с холодными синими глазами — двигался почти легко. Багровая мантия трепетала на ветру, как флаг над полем боя. Он время от времени поднимал ладонь и чертил в воздухе тонкие знаки: невидимые глазу, но ощутимые кожей — как лёгкий укол в висок. Это были метки пути и предупреждения, чтобы не сбиться, чтобы не уйти в неверную ложбину, где снег на вид крепок, а под ним пустота... или что-то, что любит тишину.

Дрейк шагал впереди. Капюшон был натянут до глаз; на ресницах висели белые крошки льда. Его лицо казалось высеченным из камня: мрачное, сжатое, неподвижное. Он не выказывал ни усталости, ни боли, ни злости — только ту самую горькую решимость, которая держит воина на ногах слишком долго и убивает не сразу, а медленно, изнутри.

В руке он сжимал кинжал — короткий, тяжёлый, старый. Отцовский. Подарок детства, который в минуты сомнений жёг ладонь, словно спрашивал: ты достоин? ты выдержишь? Этот клинок напоминал: ты — не просто солдат. Ты — продолжение. Ты — имя. И имя не имеет права дрожать.

Позади шли Кайра и Тарвин — лучницы-близнецы. В одинаковых меховых капюшонах, с одинаковыми взглядами, в которых отражалось небо. У них был смех — резкий, как звон клинка, — но сейчас смех замёрз вместе с дыханием. Они переглядывались редко, как переглядываются люди, которые привыкли понимать друг друга без слов.

С ними был Торвальд — старый вояка с седой бородой. Его меч был изъеден временем, как будто железо тоже устало. Шаги Торвальда были тяжёлыми, но не громкими — он берёг силы так, как берёг их всегда: молча. Он шёл будто не по снегу, а по собственной жизни, и жизнь эта давно не обещала ему ничего, кроме окончания.

Селина держалась слева, ближе к флангу — там, где ветер бил сильнее и где проще всего было пропустить удар из тени. Она двигалась ловко, осторожно переступая через заносы, и время от времени ловила взгляды бойцов — отвечала короткой улыбкой, уверенной, почти спокойной. И эта улыбка была важнее любого приказа: солдатам нужно верить, что их ведут не в смерть, а к смыслу.

За её плечом шёл Каэль — её рыцарь. И что-то большее, чем рыцарь. Но в это утро, в этом снеге, среди этого холода — у них не было права быть кем-то, кроме солдат одной войны.

— Надолго ли ещё этот снег... — пробурчал Торвальд, сдувая с усов ледяную корку. Голос у него был как песок по металлу.

— Пока не дойдём, — отозвалась Кайра. — Или пока не сдохнем по пути.

— Ты не умрёшь, — хмыкнула Тарвин. — Ты слишком упрямый.

Торвальд сплюнул в снег — слюна тут же схватилась белой крошкой.

Селина приблизилась к брату, шагнула чуть вперёд, чтобы говорить тише, не ломая строй:

— Дрейк... люди на пределе. Может, привал? Хоть на четверть часа. Пусть согреют пальцы, иначе в бою они просто не удержат клинки.

Дрейк не замедлил шага. Не обернулся.

— Ещё час, — бросил он, и в этом "часе" было всё: приказ, ярость, страх отступить. — Если остановимся сейчас — больше не встанем.

— Они не железные.

— Я знаю, — отрезал он. И после короткой паузы добавил тише, но жёстче: — Но Артефакт должен быть у нас.

Селина сжала губы. Внутри у неё всё дрогнуло от желания сказать больше: что они превращаются в то, с чем когда-то воевали; что победа, купленная смертью невиновных, пахнет гнилью; что их отец... что их брат Кернан... что сам Драйн...

Но она проглотила слова. В этом мире слова иногда убивают быстрее мечей.

Они прошли ещё несколько лиг, когда впереди на горизонте показалась тень крепости.

Она стояла не как замок — как глыба. Громоздкая, чёрная на фоне сверкающего льда. Ни огня, ни дыма, ни следов жизни. Только стеной. Только тенью. Будто кто-то однажды вырубил её из ночи и поставил здесь навеки.

— Вот она, — тихо произнёс Каэль у плеча Селины.

— Похожа на могилу, — сказала Кайра, и впервые в её голосе не было насмешки.

— Для кого-то она станет ею, — ответила Селина сухо.

Дрейк чуть сжал рукоять кинжала. Металл скрипнул под перчаткой.

— Если бы не приказ Кернана... — выдохнул он зло, не скрывая горечи. — Захватить артефакт. Я бы сам повёл людей на Академию, а не гнал сюда лучших солдат, как скот на убой. Академия пала бы быстро, если бы не он.

Селина устало усмехнулась — без радости:

— Ты был бы первым в проломе.

— Я был бы там, где война настоящая, — огрызнулся Дрейк. — А не здесь, среди льда и мёртвых легенд.

— Приказы есть приказы, — произнесла она почти шёпотом. — Мы только инструменты в чужих руках.

Дрейк резко повернул голову — так, что капюшон соскользнул чуть ниже, открыв взгляд.

— Я не инструмент, — зарычал он. — И ты тоже. Иногда приходится быть ножом... а не рукой.

— Лучше быть живым ножом, чем мёртвым героем, — заметил Торвальд , подслушав, и его слова прозвучали как приговор.

Элар, идущий чуть в стороне, вдруг поднял ладонь. Ветер замолчал — или им так показалось.

— Тише, — сказал маг. — Мы на земле Хранителей.

Все словно почувствовали это сразу. Не глазами — кожей. Воздух изменился. В нём появилась плотность, как перед грозой. Магия была здесь не струёй и не вспышкой — она лежала ровным пластом, как лёд под снегом. И если ступишь неправильно — он треснет.

— Лучше бы не шуметь, — добавил Элар. — Здесь слушают не уши.

Разговоры стихли.

Ворота крепости поднимались темной аркой. По обе стороны от входа возвышались две огромные статуи: фигуры в доспехах, лица скрыты шлемами, руки сложены на груди. У каждой под ногами был высечен знак глаза, вплетённый в круг. Этот знак казался живым: если долго смотреть — начинало мерещиться, будто глаз моргает.

— Говорят, они охраняют проход для живых и мёртвых, — прошептала Кайра.

— Если не праведник — не пройдёшь, — добавила Тарвин, и на этот раз их шутка умерла раньше, чем родилась.

Дрейк посмотрел на статуи без страха. Страх — роскошь тех, кто может отступить.

— Никто из нас не праведник, — сказал он. — Но мы не пришли за милостью.

Он шагнул к воротам, подняв руку.

И тогда статуи дрогнули.

Камень поскрипывал, будто кости. Суставы хрустнули. Снег у пьедесталов взметнулся вихрем, как если бы воздух испугался первым.

Глаза статуй вспыхнули белым.

И голоса ударили по миру не звуком — эхом вечности, так, что у людей внутри сжалось всё:

— Кто нарушает покой Хранителей?

Отряд инстинктивно отступил. Клинки вышли из ножен почти сами. Торвальд забормотал молитву, не выбирая слов, лишь бы язык шевелился — чтобы не замёрзнуть изнутри.

Дрейк рванулся вперёд первым. Всегда первым. Потому что если ты принц и не первый — ты уже не принц.

— В бой! — крикнул он.

Первая статуя занесла каменный меч, целясь в центр строя. Удар этого меча мог разрубить троих сразу. Элар шагнул вперёд, ладони вспыхнули синим, и воздух будто стал вязким. Невидимые цепи оплели ноги статуи, сдавили камень, заставили колосс замереть в полудвижении.

— Держу! — выдохнул маг сквозь зубы. — Быстрей!

Селина бросилась вправо, нырнула под каменную руку, словно под удар огромного зверя. Подошва скользнула по льду — она удержалась чудом. Селина вскарабкалась на колено статуи, выше, выше, цепляясь за выступы доспеха. Холод камня прожигал ладони через перчатки. Она выхватила короткий меч и вогнала в голову статуи — туда, где должен быть разум.

Камень треснул. Но статуя не умерла. Она дернулась, будто раненная, и попыталась сбросить её.

Каэль кинулся снизу. Его клинок ударил под колено — точно, с яростью, без лишних мыслей. Опора статуи пошла трещинами.

Громыхнуло.

Колосс рухнул лицом в снег, и снег взорвался белой пылью, как похоронный саван.

— Одна! — выкрикнула Селина, спрыгивая вниз.

Вторая статуя уже нависла над Дрейком. Каменный меч опускался, как судьба.

Дрейк не отступил.

Он поймал удар не на клинок — на себя: вцепился в руку статуи, в металл каменного доспеха, мышцы на шее налились сталью. Он зарычал и рывком потянул колосса вниз. Затем — удар. Он вбил голову статуи в мраморную плиту у входа так, что камень пошёл сеткой трещин.

Волна магии выстрелила по округе. Воздух дрогнул. У кого-то в ушах зазвенело.

Статуя рассыпалась на куски.

Дрейк тяжело выдохнул. На подбородке выступила кровь — не ясно, его или от каменной крошки.

— Вот и всё, — сказал он тихо, будто не верил.

Он пнул ворота.

Те со скрипом распахнулись внутрь.

И крепость вдохнула их.

Внутри был полумрак. Запах старого ладана и холодного камня. Тени тянулись вдоль стен, будто сторожа, которым не нужен свет. Каждый шаг отдавался гулом — как если бы пространство внутри было пустым и огромным.

— За мной, — бросил Дрейк. — Ни шагу назад.

Они вошли.

Из тени выступили монахи — худые, в серых плащах, с впалыми глазами. Не воины. Не маги. Пахли пеплом и молитвой. Один поднял ладонь — жест был слабым, но в нём было достоинство.

— Здесь священная земля, — сказал он. Голос звучал сухо. — Вам нельзя входить.

Дрейк не остановился.

Он подошёл вплотную и схватил монаха за горло. Поднял его так, что ноги оторвались от пола. Лицо монаха посерело, глаза расширились. Но он не молил.

— Где артефакт? — спросил Дрейк ледяным голосом. — Если не скажешь — вы все умрёте.

Селина сделала шаг вперёд, но остановилась. Её взгляд дрогнул.

Монах хрипел. Не отвечал.

Пальцы Дрейка сжались.

Раздался тихий хруст. Не громкий. Не "эффектный". Такой, от которого становится тошно.

Тело обмякло.

Дрейк отпустил его, и монах упал на камень, как мешок.

— Нет! — вырвалось у Кайры. В её голосе впервые за долгое время прозвучал настоящий ужас. — Это жрецы, не воины!

Дрейк повернулся к ней, и в его взгляде было то, что делает людей чудовищами: уверенность, что он прав.

— Это война, — произнёс он. — Здесь нет "не воинов". Есть только те, кто мешает.

Элар одним движением поднял ладонь — и остальные монахи застыли, как будто их ноги вросли в камень. Не цепи — холодная воля мага.

Дрейк схватил другого монаха и встряхнул, как куклу.

— Где артефакт?

Монах тяжело дышал. Взгляд его метнулся вверх — к винтовой лестнице, уходящей в башню. И тут же попытался отвернуться, будто хотел спрятать этот взгляд обратно.

Но Дрейк уже видел.

Уголок его губ дрогнул в страшной усмешке.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Этого достаточно.

Он бросил монаха на пол и шагнул к лестнице.

Селина подошла ближе. Тихо — так, чтобы слышал только он.

— Дрейк... убивать их необязательно.

Он не посмотрел на неё.

— Если я начну выбирать, кого можно, а кого нельзя... — ответил он медленно, — я проиграю. А проигрыш — это смерть для нас всех.

— Или жизнь, которая хуже смерти, — прошептала она.

Дрейк уже поднимался.

Отряд последовал за ним по винтовой лестнице, уходящей к вершине башни. Каждый шаг отдавался эхом, будто крепость считала их. Будто отмечала: живые. живые. живые... пока.

И чем выше они поднимались, тем холоднее становился воздух.

И тем сильнее казалось — они идут не к артефакту, а к чему-то, что давно ждёт их здесь.

На вершине башни было просторно и светло — но свет здесь не был тёплым. Он был чужим. Огромные арочные окна раскрывали вид на ледяную пустошь, где туман стелился снегом, а солнце казалось лишь бледным кругом, нарисованным на небесах не для людей.

Пол — мрамор. Холодный, без единой пылинки, как будто кто-то веками поддерживал здесь чистоту не руками, а запретом.

В центре зала — золотая статуя. Юноша с лицом, полным покоя и смирения. Глаза его были закрыты, будто он молился. В вытянутых ладонях покоился меч — тоже золотой, сияющий так, что отблески ложились солнечными бликами на стены и пол.

Но сияние было обманом.

Селина почувствовала это сразу: от меча шёл не свет — жар. Такой, как от раскалённого металла. И вместе с жаром — давление, будто воздух рядом становился тяжелее.

Дрейк подошёл первым. Ближе, ближе. Его ладонь дрожала. Не от страха — от внутренней борьбы. Селина знала этот дрожащий жест: это не слабость, это когда сила человека сталкивается с силой, которую нельзя победить мышцами.

— Подожди, — сказала она, вставая рядом. — Не спеши. Что если это ловушка?

Элар присел у постамента, провёл пальцами по рунам. Губы беззвучно шевелились, переводя древний язык.

— Здесь написано... — сказал он тихо. — "Сила дана лишь тому, кто готов потерять себя."

Он поднял глаза:

— Будь осторожен, принц. Эта вещь не предназначена для рук, которые хотят только взять.

Дрейк усмехнулся — без радости.

— Я всю жизнь что-то теряю, — глухо сказал он. — Может, пора хоть раз взять.

Он обхватил рукоять меча.

И в тот же миг свет стал болью.

Сила хлынула в его руку горячей волной — нестерпимой, как расплавленное золото. Казалось, меч не просто касался кожи — он врастал. Из него вырывались невидимые корни и впивались в плоть, вытягивая не кровь, а намерение. Не силу тела — силу души.

Дрейк стиснул зубы. Колени дрогнули. На лбу выступил пот — и тут же замёрз.

Внутри его раздался голос. Не чужой — слишком знакомый. Как собственная мысль, только громче:

Сколько ты уже убил ради "надо"?
Сколько ещё убьёшь?
Ты хочешь меч? Тогда дай цену.

Селина бросилась к нему:

— Не отпускай! Держись!

— Я... могу... — прохрипел Дрейк, но пальцы, несмотря на железную волю, разжались.

Меч выскользнул и со звоном упал на мрамор.

Этот звон был как удар по сердцу.

Дрейк опустился рядом, тяжело дыша. Лицо белое. Глаза — будто человек только что заглянул в пропасть и понял, что пропасть посмотрела в ответ.

— Эта штука... — выдавил он. — Хочет меня убить. Или забрать всё.

Элар тихо сказал:

— Она не хочет твоей смерти. Она хочет правды. А правда редко оставляет человека целым.

Селина быстро стянула с пояса плотную ткань, обернула меч так, чтобы не касаться металла. И только тогда "жар" отступил, будто заснул.

— Не трогай его больше, — сказала она брату. — Мы вынесем его так.

Она подняла меч, держась за ткань. Вес был огромен, но он не пытался вытянуть из неё жизнь.

Элар выпустил ворона — перо отливало серебром, к лапе был привязан свиток:

«Артефакт у нас. Возвращаемся.»

Птица взмыла и исчезла в тумане.

Дрейк поднялся. Лицо снова стало каменным — но камень иногда трескается, даже если его не видно.

— Уходим, — приказал он. — Не задерживаться.

Сумерки сгущались быстро, когда отряд спустился с башни, прошёл сквозь опустевшую крепость и снова оказался на просторах севера. Монахи не решились нападать. Они стояли у стен, дрожали, и кто-то уже молился — не о победе, а о том, чтобы это не повторилось.

Солдаты шли молча. На лицах отпечаталась тень того, что они видели наверху: золото, которое почти их сожрало, и принц, который едва не исчез в этом сиянии.

Когда показались палатки лагеря, люди выдохнули — так, будто наконец-то позволили себе жить. Разбили привал, разожгли костры. Потрескивание огня было почти музыкой: звук, который обещает тепло.

— Костры на северном фланге! — крикнул Торвальд . — Дозорных — по парам!

Кто-то принёс тушу северного зайца. Кто-то растирал уши. Кто-то смеялся, слишком громко — как смеются люди, которые пытаются убедить себя, что всё хорошо.

Селина и Каэль задержались на краю лагеря. Там, где тьма уже начиналась, а огонь не дотягивался.

Она смотрела в ледяную даль. И спиной ощущала его присутствие — как тёплую руку на холодном мире.

— Ты опять рисковала, — мягко сказал Каэль.

— Это моя работа, — устало улыбнулась она.

— Не только работа, — возразил он и взял её за руку. Ладонь была горячей, живой. — Когда ты подошла к статуе... у меня внутри всё оборвалось.

Селина сжала его пальцы, будто проверяя: он настоящий.

— Я сделала то, что должна, — прошептала она. — А ты всегда рядом. Мне этого хватает.

Он коснулся её щеки:

— Когда всё закончится... подумай о нас. Не только о войне. Не только о приказах.

Селина закрыла глаза на секунду — и позволила себе поверить, что "после" существует.

— Я держу тебя за это обещание, — сказала она тихо.

И в этот миг их тёплая тишина была похожа на тонкую свечу в бурю.

У костров солдаты подняли кружки.

— За успех! — провозгласил Торвальд . — За то, что мы живы!

— И за то, чтобы артефакты больше не встречались нам на пути, — усмехнулась Тарвин.

Смех прошёл по кругу. Мясо шкворчало на вертеле. Эль обжигал горло. На миг, на короткий миг, мир стал обычным.

Но Дрейк сидел у края света, там, где лица почти не видно. Возле его ботинка лежал меч, завернутый в ткань — награда и проклятие.

Он смотрел на него так, словно меч уже смотрел на него в ответ.

И в голове Дрейка снова звучал тот внутренний голос — спокойный, не злой:

Ты взял не меч.
Ты взял то, что приведёт за вами смерть.

Дрейк не сказал этого вслух. Он просто сильнее сжал пальцы. В его лице было то, что солдаты обычно видят у командиров перед катастрофой: отсутствие иллюзий.

Селина, сидя рядом с Каэлем, вдруг ощутила холод по позвоночнику — необъяснимый. Она подняла взгляд к тьме за палатками.

Там ничего не было.

И именно поэтому стало страшно.

Потому что на войне часто не страшно то, что видно.
Страшно то, что ещё не показалось.

Ночь в северных землях наступает внезапно — не сползает, не опускается мягко, а схлопывается, будто небо глотает остатки заката целиком. Ещё минуту назад на краю горизонта тлел бледный огонь, и вдруг — пустота. Звёзды высыпают на ледяной купол густо и безжалостно, как рассыпанный по чёрной ткани песок. Воздух становится плотнее, холод — умнее. Он уже не просто кусает кожу, он ищет слабые места: швы одежды, щели под воротником, сомнения в мыслях.

Лагерь Дрейка и Селины этой ночью был тесен от запахов: дым костров, тушёное мясо, влажные меха, железо оружия, эль — густой, сладковатый, пахнущий хлебом и горечью. Солдаты наконец позволили себе быть живыми. Усталость накрывала их тяжёлым одеялом, но пока они не уснули, им нужно было убедить себя: мы справились.

По кругам огня гуляли короткие песни — не славные баллады, а простые, грубоватые, солдатские: чтобы согреться, чтобы притвориться, будто завтра не придётся умирать. Победа, усталость и чувство долга смешивались в голосах и смехе, как тёплое вино в холодной чаше.

У самого большого костра Торвальд сидел с двумя старыми товарищами — Берном и рослым Фенроном. Они пили эль большими глотками, как пьют люди, которым уже нечего беречь, кроме самого факта, что они ещё дышат. Торвальд жевал мясо с наслаждением и рассказывал историю, проверенную войной и временем — такую, что каждый раз звучит всё героичнее, хотя в основе у неё всегда страх.

— Так мы с Вейдом её отвлекли, — хвастался он, стуча кружкой о кружку, — а потом я ей с разбега — бац! — в колено. Она и рухнула! Правда, потом два месяца кости лечил...

Он усмехнулся и погладил шрам на лбу — как метку старого знака отличия.

— ...но таких статуй я больше не боюсь.

— Не боишься? — Кайра вмешалась, подшучивая, и её голос вернул в круг привычную дерзость. — А что тогда так подвывал, когда эта на тебя замахнулась?

— Я подвывал, чтобы врагу страшнее было! — парировал Торвальд .

Смех прокатился по кругу, добрый, грубый, почти домашний. На секунду можно было поверить, что война — это где-то далеко, а здесь только ночь, огонь и люди, которые выжили.

Чуть поодаль, где шум костра уже не перекрывал тишину, сидели Тарвин, Селина и Каэль. Они были ближе к краю лагеря — не из высокомерия, а потому что привычка командиров и лучших бойцов всегда одна: держать взгляд на темноте, даже когда пьёшь и улыбаешься.

Над головами полыхало полярное сияние — ленты зелёного и фиолетового света шевелились на небе, как огромные шрамы, затянутые дымкой. Это зрелище на секунду вытягивало из людей всё тяжёлое. Даже Тарвин, обычно колкая, смотрела на огонь так, будто пыталась найти в нём ответ.

— Ты знаешь... — сказала она тихо, не глядя ни на кого, — иногда мне кажется, что мы идём за призраком. Всю жизнь. За чужой мечтой. Неважно, чей приказ. Просто шагаем, пока не кончится дорога... или мы сами.

Селина слушала, не споря. Внутри неё от этих слов вспыхнула неприятная правда — та, которую нельзя говорить вслух, потому что она ломает строй.

— Призраки бывают разные, — ответила она спокойно, но мягко. Она посмотрела на Каэля — как будто проверяла, здесь ли он, настоящий ли. — Одни гонят нас к погибели. Другие... дают хоть немного надежды. Сегодня мы хотя бы вместе. И это — уже немало.

Каэль не перебивал. Он смотрел в неё так, будто весь северный холод не имел силы, пока она рядом. В его взгляде была не романтика — спасение.

— Если бы не ты, — сказал он вдруг, — я бы не выдержал ни этого похода, ни башни. Ты научила меня не бояться... даже самого себя.

Селина прижалась к нему плечом. На миг закрыла глаза. Это была короткая роскошь — позволить себе не думать, не приказывать, не отвечать за чьи-то жизни.

— Когда вернёмся... — прошептала она, — я хочу снова увидеть солнце. Настоящее. Не этот призрачный свет.

— Вернёмся, — ответил Каэль. — Увидим. Вместе.

Они замолчали. И в этом молчании уже начиналась другая ночь — та, что подкрадывается тихо.

Снег опускался гуще. Голоса у костров меркли. Кто-то зевал, кто-то уже падал в меха, кто-то ругался, пытаясь согреть руки. Ночь становилась глубже и тяжелее, будто затаив дыхание перед тем, как ударить.

Первая смена дозорных ушла около полуночи.

Молодой Фарен, мечтательный и чуть рассеянный, шагал вдоль границы лагеря, напевая себе под нос — не чтобы развлечься, а чтобы не уснуть. С ним был Дал — низкий, крепкий парень с острым взглядом и привычкой проверять каждый сугроб, словно в каждом сугробе может прятаться то, что принесёт либо смерть, либо пользу.

— Как думаешь, долго ещё торчать на севере? — зевнул Фарен, пряча нос в шарф.

— Пока не скажут обратно, — буркнул Дал. — А ты не зевай. Тут можно умереть раньше, чем успеешь пожалеть.

Фарен усмехнулся, хотел ответить — и вдруг замер.

— Ты слышал?

— Что?

Фарен вслушивался, как слушают не звук, а пустоту.

— Будто кто-то...

Он не успел договорить. Вдалеке, в самой темноте леса, что начинался за лагерем, раздался едва слышный щелчок. То ли ветка. То ли шаг.

Дал напрягся так резко, что его плечи поднялись.

— Это не олень, — прошептал он. — Олень так не ходит.

— Позвать бы ещё кого... — нерешительно начал Фарен, и голос его стал тоньше.

Дал уже поднял руку, подзывая третьего дозорного — старого Лота, который славился чутким слухом и тем, что выживал там, где другие исчезали.

— Лот! — шепнул Дал. — Здесь кто-то есть.

— Пошли глянем, — ответил Лот спокойно, но по его спокойствию было ясно: он тоже почувствовал, что это не зверь.

Втроём они двинулись к лесу. Фонарь Лот прикрыл ладонью, чтобы не светить ярко. Ветер усилился, снежные хлопья метались по лицам, будто пытались заслонить деревья от их глаз. Тени между стволами казались слишком густыми. Звук — слишком плотным.

— Там, — Лот кивнул в сторону старого искривлённого ствола, — свет отражается.

Дал шагнул ближе.

И земля под ногами осела.

Не с треском. Не громко. Просто — исчезла.

Фарен даже не успел вскрикнуть. Он провалился вместе с Далом, и Лот, рванувшись за ними, оступился и скатился следом.

Удар.

Холодный воздух вырвал дыхание.

Дно ямы встретило их кольями.

Фарен погиб сразу — слишком быстро, чтобы понять. Дал ударился так, что у него потемнело в глазах. Он захрипел, пытаясь вдохнуть, и ощутил во рту вкус крови. Он поднял голову — медленно, как поднимают голову люди, которые не хотят видеть того, что увидят.

На краю ямы стояла фигура.

Высокая. В тёмном плаще. Лицо скрыто.

И среди теней вдруг ослепительно блеснул зелёный камень — амулет на шее.

Дал попытался закричать, но горло уже не слушалось. Он понял: это не случайная ловушка. Это послание.

Фигура смотрела на него не с триумфом. Почти... с жалостью. Как смотрят на человека, который оказался не там и не вовремя.

А потом фигура исчезла — растворилась в ночи так, будто её никогда не было.

И Дал понял последнее: они даже не увидят, кто их убил.

В лагере тревогу подняли быстро.

Когда дозорные не вернулись, Торвальд вскочил первым. Его смех исчез мгновенно, как исчезает огонь, если на него плеснуть водой. Он поднял тревогу, солдаты метнулись к оружию. Костры начали тушить — быстро, зло: огонь теперь был не теплом, а мишенью.

Кольцо стражи сомкнули по-настоящему.

Дрейк вылетел из палатки с мечом наготове — и на секунду показался не человеком, а осколком стали.

— Что там?!

— Дозорных нет. Следы — в сторону леса!

— Все по местам! — рявкнул Дрейк. — Никто не уходит один! Селина — левый фланг! Каэль с ней!

Селина уже собирала своих. Каэль рядом, взгляд острый, как нож.

— Не нравится мне это, — процедил он. — Слишком тихо. Нападение не на лагерь... на нервы.

Селина молча кивнула.

И в этот момент она поймала себя на странной мысли: будто где-то в темноте стоит тот, кто знает, как они дышат. Кто видит их не как солдат, а как цифры. Как цели.

За пределами лагеря, в тени старой ели, стоял Рей.

Он был неузнаваем: худой, с длинными волосами, резкими скулами. Взгляд — тот, каким становятся глаза тех, кто видел больше, чем хотел, и выжил ценой того, что перестал быть прежним. На лице свежие шрамы. По шее тонкая полоска старой ожоговой метки. На губах — ни тени улыбки.

Зелёный камень амулета под плащом тускло светился, отражая северные звёзды — не ярко, но настойчиво, как сердце, которое нельзя остановить.

Рядом появилась Листиэль — лёгкая тень, почти растворённая в ночи. Меховой воротник, волосы убраны в сложную косу. Но тревога в её лице была прежней: за себя — и за него.

— В лагере тревога, — выдохнула она беззвучно. — Они подняли всех.

Рей не ответил сразу. Он смотрел туда, где шевелились силуэты, где мечи ловили редкий свет. И в его молчании было больше слов, чем в криках.

— Пусть не спят, — сказал он хрипло. — Пусть учатся понимать, что такое страх.

Листиэль опустила взгляд.

— Мы... мы делаем это ради своих. Ради всех, — прошептала она, как будто пыталась убедить не его, а себя.

Рей медленно кивнул.

— Ради тех, кого они назвали "побочной потерей". Ради тех, кого они не посчитали людьми.

Он провёл пальцем по лезвию меча. Движение — спокойное, без суеты, без сомнения. И от этого движение было страшнее всего: он не "горел". Он остыл.

— Их ждёт ночь без сна, — произнёс он. — А потом... конец. Не сразу. Не быстро. Так, чтобы они почувствовали цену.

Листиэль подняла на него глаза. В них было и согласие, и страх: она знала, что он прав — и знала, что правота иногда превращает человека в чудовище.

— Рей... — начала она.

Он посмотрел на неё — и в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то прежнее. Тепло. Боль.

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я тоже хочу, чтобы был другой путь.

И это признание прозвучало страшнее угрозы.

Потому что если человек говорит: "я хочу иначе", но делает так — значит, ему уже некуда отступать.

Они растворились в тенях.

А лагерь Дрейка и Селины остался в ожидании бури, которая уже была здесь — не в небе, а в воздухе, в снегу, в тишине между ударами сердца.

В лагере беспокойство сгущалось медленно — не как буря, а как иней на траве под утро: сначала ты его не видишь, а потом вдруг понимаешь, что весь мир уже схвачен тонкой коркой, и под ней всё стало хрупким. Костры горели ниже, чем раньше. Смех, ещё недавно живой, теперь звучал с натяжкой, словно люди смеялись, чтобы убедить себя: они по-прежнему владеют этой ночью.

Дрейк стоял у костра и перебирал пальцами рукоять меча так, будто считал удары сердца. Пламя отражалось в стали — и на миг казалось, что меч дышит вместе с ним. Он не пил. Не ел. Его лицо было спокойным, но это было спокойствие человека, который уже решил: если враг придёт — он не оставит ничего живого, чтобы снова не слышать таких ночей.

К нему подошёл Торвальд . Старик говорил тихо — не из уважения, а потому что в эти минуты даже громкий шёпот кажется криком, который позовёт смерть.

— Дал и Лот — опытные, — проговорил он. — И Селина не нашла следов боя. Ни крови, ни следов волочения. Это не драка. Это ловушка. Как на войне с южанами: выманивают по одному... а у нас никто даже не слышал крика.

Дрейк медленно повернул голову. В его взгляде не было удивления — только подтверждение того, что он и так знал.

— Значит, враг близко, — отрезал он. — Пусть все готовятся. Сегодня спят только мёртвые.

Торвальд коротко кивнул. И в этом кивке было больше страха, чем в любых словах: он видел много войн — и знал, что бывают ночи, когда смерть не нападает, а учится.

Селина и Каэль уже двигали людей на внешнем периметре. Не суетой — точностью. Пары дозорных, расстояния, направления. Тарвин и Кайра, натянув капюшоны, проверяли тетивы, перекладывали стрелы так, чтобы рука находила их вслепую. На запястьях у них блеснули амулеты — не украшения, а последняя надежда.

— Это не волки, — тихо заметила Тарвин, всматриваясь в тёмную просеку. — Волки не роют ямы. И не оставляют людей без головы.

Кайра попыталась улыбнуться — вышло криво, словно губы забыли, как это делается.

— Может, север мстит за кражу сокровищ.

Каэль, проходя мимо, ответил почти без голоса:

— Если север решит мстить... нас не спасёт ни один клинок.

В самом глухом часу, когда искры костра почти не отличались от звёзд, лагерь накрыла зыбкая тишина. Она не была мирной. Она была настороженной — как зверь, который затаился и слушает, не выдавая дыхания. Каждый звук — треск сучка, звон металла, чей-то вздох — становился слишком громким, будто ночь сама делала его важным.

Солдаты бросали взгляды на снег, где ещё недавно играли огни их победы. Теперь там виделись другие рисунки: чужие следы, чужие тени, чужой взгляд из темноты. И хуже всего было то, что никто не мог сказать, где кончается правда и начинается усталость.

Рей скользил вдоль кромки леса так, словно снег был его частью. Лёгкая походка — но в каждом движении ощущалась опасность: не резкая, не суетная, а тихая, неизбежная. Он больше не был мальчиком с улиц Нью-Йорка. Не был и загнанным принцем. Он стал человеком, чью боль и решимость не могла сломать ни война, ни магия, ни память — потому что память уже сломала его первой.

Ночной воздух обжигал лёгкие. Каждый вдох был как глоток стекла, но он не замедлялся. Он остановился у старой ели и посмотрел на лагерь: островок света среди огромного холода. Костры, люди, запах тушёного мяса. И — напряжение. Стражи на пределе. Пальцы на рукоятях. Взгляды, которые скользят по тьме, как ножи по горлу.

Рей видел это — и внутри не поднималась радость. Поднималась усталость. Такая, которая делает жестокость не удовольствием, а работой.

К нему подошла Листиэль. Её шаги были почти неслышны по хрустящему насту. Она была как тень — лёгкая, точная, осторожная. В её взгляде было меньше гнева, чем у Рэя, но тревога в нём была глубже: она боялась не только врага — она боялась, во что превращаются они сами.

— Дрейк не спит, — сказала она. — Он что-то почувствовал. Это его чутьё.

Рей кивнул, не отрывая взгляда от огня.

— Он должен бояться, — произнёс он хрипло. — Они забрали то, что не принадлежит им.

Его пальцы медленно сжали зелёный камень амулета на груди. Свет камня был тусклым, но живым — как сердце, которое отказывается умереть.

— А мы заберём обратно, — добавил он. — Всё.

Листиэль сделала вдох — и в этом вдохе было имя, которое она боялась произнести.

— Макс... — выдохнула она. — Он бы не одобрил такой жестокости.

Рей повернул голову. Боль в его глазах вспыхнула мгновенно — и так же быстро застыла, как вода на морозе.

— Макса здесь нет, — сказал он тихо. И в этой тихости было страшнее всего. — А я... я не могу позволить себе быть добрым. Они забрали слишком много.

Он не сказал "они ранили". Он сказал "забрали". Так говорят люди, которые чувствуют: у них украли не только человека — у них украли будущее. И вернуть его нельзя ничем, кроме крови.

Листиэль взяла его за руку. Её ладонь была холодной, но в этом прикосновении была жизнь.

— Я с тобой, — прошептала она. — Просто... не потеряй себя.

Рей на мгновение закрыл глаза. И на долю секунды в его лице мелькнуло что-то старое: страх мальчишки, который хотел домой. Потом исчезло.

— Я потерял себя давно, — ответил он. — Теперь мне осталось только довести это до конца.

Они растворились в тенях.

В лагере напряжение нарастало. Торвальд , привычно покашливая, рявкнул:

— Смена дозора! Откуда не вернулись наши — туда вдвоём. И с мечами наголо!

Солдаты поднялись без лишних слов. Даже самые молодые, которые ещё вчера смеялись громче всех, теперь двигались тихо — будто боялись потревожить сам воздух.

И тут — в глубине леса мелькнул огонёк. Не костёр. Не звезда. Слишком низко. Слишком ровно. Как отражение глаза.

Кайра подняла лук. Наконечник стрелы поймал слабый свет — блеснул и тут же снова исчез.

Но никто не вышел.

Через миг вдали раздался хруст — то ли шаг, то ли снег сорвался с ветки.

— Тревога! — выкрикнул один из дозорных.

И сразу же — визг. Резкий, короткий. Кто-то споткнулся о ловушку у самой границы лагеря, но в этот раз не провалился глубоко: его удержали ремни и инстинкт. Он упал на колени, задыхаясь, и снег вокруг него стал чёрным от земли, вывернутой наружу.

— К бою! — рявкнул Дрейк.

Люди сомкнули кольцо. Селина с Каэлем встали впереди. Элар поднял ладони — и над ними вспыхнул щит, мерцающий, как северное сияние, только холоднее.

Но никто не нападал.

Тени между деревьями сгущались, и сквозь них проносился лишь ветер. Это было хуже удара: ожидание. Враг не показывался — он заставлял их тратить силы на страх.

Торвальд сплюнул в снег.

— Это война на нервы, — процедил он. — Они хотят, чтобы мы дрогнули.

Селина выпрямилась, и её голос прозвучал ровно, как клинок, вытащенный из ножен.

— Мы не дрогнем. Пусть идут.

Но даже когда она сказала это, внутри у неё что-то холодно шевельнулось: ощущение, что они не в лагере, а в клетке, и кто-то снаружи проверяет прутья один за другим.

Чуть поодаль Рей и Листиэль наблюдали за всем с холодной рассудительностью.

— Они боятся, — прошептала Листиэль. — Но пока не паникуют.

— Ещё пара таких ночей, — ответил Рей, — и они начнут видеть врагов даже в собственных тенях.

Он смотрел на щит Элара и думал не о магии. О времени. Время — его оружие. Он мог бы ударить сейчас. Но сейчас они готовы. Сейчас они сплочены.

Ему нужна была трещина.

— Завтра ударим, когда они будут вымотаны, — сказал он.

Листиэль замялась, будто боялась услышать собственный вопрос.

— Ты правда... собираешься убивать их всех?

Рей даже не моргнул.

— Я собираюсь забрать то, что наше, — ответил он жёстко. — Если они встанут на пути — я не остановлюсь.

Листиэль сжала его ладонь. В её прикосновении была просьба, которую она не осмелилась произнести вслух: останься человеком.

— Береги себя, Рей... — сказала она тихо. — Я не хочу снова терять.

Он посмотрел на неё долго. И в этом взгляде вдруг промелькнуло то, что было когда-то — в Нью-Йорке, в грязных переулках, где они ещё верили, что можно выжить и остаться собой: тоска по дому, по близким, по миру, которого больше нет.

— Я не дам тебе исчезнуть, Листиэль, — произнёс он почти шёпотом. — Ни тебе... ни нашему будущему.

Над ними крикнула ночная птица. Рей поднял голову, и на губах его мелькнула улыбка — хищная, но живая. Не радость. Предвкушение конца.

— Пусть не спят, — сказал он. — Пусть дрожат. А на рассвете... мы растопчем их страх.

В лагере Дрейка ночь тянулась бесконечно. Солдаты ворочались без сна. Кто-то молился шёпотом, будто бог услышит, если говорить тихо. Кто-то злился, ругался про себя. Кто-то просто смотрел на небо, где полярные ленты мерцали теперь не как чудо, а как призрак надежды.

Селина, устало вернувшись к костру, присела рядом с Каэлем. Он обнял её. Впервые за много дней ей захотелось просто уснуть у его плеча, не думая о крови, о приказах, о том, кто ждёт их в лесу.

— Всё будет хорошо, — шепнул он.

Селина улыбнулась едва-едва — так, как улыбаются люди, которые не верят, но хотят поверить.

— Только если ты рядом, — ответила она и закрыла глаза.

Трепетал последний огонь. За пределами лагеря в зимней тьме собирались другие силы — и никто уже не надеялся на лёгкую победу.

Впереди была только кровь. Только ледяная заря. И долгий путь через судьбы, которые уже начали меняться.

И Рей, стоящий в тени.

Готовый сделать шаг — не назад.

Только вперёд.