Спроси у папы

Кафе было одним из тех безликих мест в центре, куда приходят не ради атмосферы, а ради нейтральной территории. Стекло, металл, запах дорогих зерен и приглушенный джаз. Место, где можно говорить сложные вещи, не боясь, что они разорвут хрупкие стены дома.

Диана пришла первой. Она сидела у окна, длинными пальцами обхватив чашку латте, но не пила. Она смотрела на улицу, где спешили люди, и чувствовала, как под грудью лежит холодный, тяжелый ком. Она знала, о чем будет этот разговор. Видела это в его глазах последние недели – настойчивую, почти отчаянную надежду, которая пробивалась сквозь слои его вины и осторожности.

Даня вошел, скинув на вешалку мокрое от осенней измороси пальто. Он увидел ее, и что-то в его лице дрогнуло – смесь облегчения, что она пришла, и страха перед тем, что сейчас произойдет. Он подошел, кивнул, сел напротив.

– Спасибо, что пришла, – сказал он, и его голос прозвучал чуть хрипло.
– Ты просил, – нейтрально ответила она, наконец отрывая взгляд от улицы.

Заказали. Эспрессо для него, еще один латте для нее. Неловкое молчание повисло между ними, наполненное гулким гулом кофемашины и биением их собственных сердец. Даня крутил в пальцах бумажную соломинку, пока она не превратилась в мятый комок.

– Как Тимоша? – спросил он, начиная с безопасного.
– Хорошо. Готовится к новогоднему утреннику. Хочет спеть твою песню, ту, что помедленнее. Учит слова.
– Серьезно? – на лице Дани мелькнула улыбка, теплая и настоящая, но тут же погасла, наткнувшись на каменное выражение ее лица.

Он вздохнул, отпил глоток горького кофе, словно собираясь с силами.
– Диана... Последние месяцы... Они были самыми важными в моей жизни. После всех этих лет пустоты. Я... я смотрю на него и понимаю, что дышу полной грудью только сейчас. С ним. И... с тобой.

Он делал паузы, тщательно подбирая слова, боясь спугнуть хрупкий момент. Его глаза умоляли ее посмотреть на него, но она упорно рассматривала пенку в своей чашке.

– Я знаю, что ничего не могу вернуть. Знаю, что те пять лет – это черная дыра, которую не заполнить. Но я могу... я хочу строить все заново. С нуля. Здесь и сейчас. Не как виноватый, который откупается. А как... как мужчина, который хочет быть рядом. Всегда.

Он замолчал, дав своим словам повиснуть в воздухе. Это был не вопрос, а скорее, осторожное, выстраданное предложение. Призыв ступить на тонкий, зыбкий лед нового начала.

Диана медленно подняла глаза. В них не было ни гнева, ни слез. Была лишь усталая, кристальная ясность, которая ранила его сильнее любой истерики.

– Даня, – произнесла она тихо, но так четко, что каждое слово отчеканилось в тишине между ними. – Я благодарна тебе. Искренне. За все, что ты делаешь для Тимофея. За то, что дал мне возможность выдохнуть. Но...

Она сделала паузу, снова посмотрела в окно, будто ища там силы.

– Возвращаться я не собираюсь. Не в тот год, не в то время, и уж тем более – не в те чувства. То, что было между нами тогда, умерло. В тот день, на твоей кухне. Ты его убил своими словами. А я потом долго и мучительно хоронила.

– Мы можем начать новое! – вырвалось у него, и в его голосе впервые прозвучала отчаянная нота. – Совсем другое! Взрослое, осознанное!

– Основанное на чем? – она наклонилась вперед, и ее взгляд стал пронзительным. – На вине? На жалости? На воспоминаниях о том, какой я была глупой и влюбленной? Ты хочешь строить дом на пепле, Даня. Это невозможно.

– Но я же изменился! – его пальцы сжались в кулаки. – Я не тот пацан, который боялся ответственности! Я здесь! Я каждый день доказываю это!

– Доказываешь сыну, – поправила она холодно. – И я это ценю. Больше, чем ты можешь представить. Но между нами... нет доверия. Его невозможно склеить. Ты разбил его вдребезги, а я потом годами выметала осколки, чтобы Тимка не порезался. И теперь, когда я смотрю на тебя, я вижу не того парня, которого любила. Я вижу причину самых темных лет своей жизни. И эту стену... я не могу разрушить. Не хочу. Она защищает меня. И его.

Даня слушал, и с каждым ее словом лицо его становилось все бледнее, а в глазах угасал последний проблеск надежды. Она говорила не со злобой, а с усталой, окончательной уверенностью. Это был приговор, вынесенный после долгого и тщательного следствия.

– Ты... ты никогда не сможешь меня простить? – прошептал он, и в этом шепоте была вся его нагая, беспомощная боль.

Диана посмотрела на него долгим, прощающим взглядом. В нем мелькнуло что-то похожее на жалость, но не та, что унижает, а та, что констатирует печальный факт.

– Нет, – сказала она просто. – Не могу. Простить – значит принять назад в свое сердце. А мое сердце... оно теперь другое. Оно принадлежит ему. И только ему. Я могу уважать тебя как отца моего ребенка. Могу быть благодарной. Могу даже... – она запнулась, – в какие-то моменты, скучать по тому, что могло бы быть, если бы все сложилось иначе. Но простить? Пустить тебя обратно? Нет. Этого не будет. Никогда.

Последнее слово повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое, как надгробный камень.

Даня сидел, словно окаменев. Вся его энергия, вся его воля, которая вела его все эти месяцы, вдруг разом испарилась, оставив после себя леденящую, абсолютную пустоту. Он кивнул. Не потому что согласился, а потому что больше не было сил что-либо говорить.

Он поймал взгляд официантки, жестом попросил счет. Расплатился наличными, не глядя на сумму. Потом встал, немного пошатываясь, будто его ударили по голове.

– Я... вызову тебе такси, – глухо произнес он, не глядя на нее, доставая телефон.
– Не надо, я сама...
– Пожалуйста, – перебил он, и в его голосе прозвучала такая безнадежная мольба, что она не стала спорить.

Он быстро набрал номер, назвал адрес кафе, коротко бросил: «Женщина у окна, каштановые волосы, бежевое пальто». Положил телефон в карман.

Он постоял еще секунду, глядя куда-то мимо нее, в серую стену. Казалось, он хочет что-то сказать. Что-то последнее. Но слова не шли. Все, что он хотел, все, на что надеялся, было только что безжалостно похоронено под слоем ее спокойной, неумолимой правды.

Он просто развернулся и пошел к выходу. Не обернулся. Не сказал «до свидания». Его спина, обычно такая прямая и уверенная, теперь казалась согнутой под невидимой тяжестью. Он толкнул стеклянную дверь и растворился в промозглой осенней мгле, идущей за окном.

Диана не пыталась его остановить. Не звала. Она сидела, застывшая, и смотрела, как его фигура уменьшается и исчезает в толпе. Она чувствовала, как внутри у нее что-то рвется с тихим, болезненным хрустом. Но это не было неожиданностью. Это было долгожданным, мучительным облегчением, похожим на вскрытие нарыва.

Приехало такси. Она машинально накинула пальто, вышла на улицу. Дождь, который лишь моросил, теперь набирал силу. По дороге домой она смотрела в запотевшее окно, не видя улиц. В ушах стоял гул, и все ее тело было странно легким и пустым, как будто из нее вынули все внутренности и оставили только холодную, тонкую оболочку.

Она вошла в квартиру. Тетя Ира, что-то вязавшая в кресле, взглянула на нее и все поняла без слов. Ее старые глаза наполнились печалью.
– Тимка у Артема в гостях, до вечера, – тихо сказала она.

Диана лишь кивнула, прошла в ванную, закрыла дверь и повернула ключ. Звук щелчка был громким в тишине.

Только тут, в тесном, кафельном пространстве, отгороженная от всего мира, она позволила себе рассыпаться. Она не просто заплакала. Ее накрыло цунами. Она схватилась за край раковины, чтобы не упасть, и из ее горла вырвался немой, надрывный стон, который тут же перешел в беззвучные, сотрясающие все тело рыдания. Слезы лились потоками, горячими и солеными, смешиваясь с водой из крана, который она машинально открыла, чтобы заглушить звук.

Она плакала не только о нем. Не только о потерянной любви и несбывшейся надежде. Она плакала о той молодой, наивной девушке, которую он когда-то предал. О тех пяти годах одиночества и страха. О каждой ночи, когда она засыпала с мыслью «как выжить завтра». О своей матери, чье сердце она только что снова истерзала. Она плакала от усталости быть сильной. От боли, которую нанесла ему сейчас, видя, как гаснет свет в его глазах. Она плакала о том хрупком миге в больнице, когда его рука лежала поверх ее, и ей показалось, что может быть иначе.

Она сползла на холодный пол, прижавшись лбом к дверце стиральной машины, и ее тело билось в немой истерике. Все барьеры, все стены, вся выстроенная с таким трудом крепость – все это было нужно, чтобы произнести сегодня эти слова. И теперь, когда они были произнесены, крепость рухнула, похоронив под обломками последние остатки иллюзий.

Она дала ему окончательный ответ. И этот ответ разбил вдребезги не только его надежды, но и какую-то последнюю, тайную часть ее собственного сердца, которая все еще, предательски, надеялась на чудо. Теперь его не будет. Будет только жизнь. Сын. Учеба. Работа. И тихая, ноющая пустота там, где когда-то билось безумное, юношеское счастье, которое он сам же и растоптал.

Она сидела на полу в ванной, пока не закончилась горячая вода и пока ее глаза не опухли настолько, что почти не открывались. Потом встала, умылась ледяной водой, посмотрела в зеркало на свое опустошенное, чуждое лицо. Вытерла его. И вышла – спокойная, собранная, с тем самым знакомым, непробиваемым выражением в глазах, за которым отныне будет скрываться не боль, а тишина. Тишина после битвы, которую она наконец-то проиграла, чтобы перестать воевать.

Тут, на ее телефон пришло сообщение