Мам...
Утро было обманчиво спокойным. Тимофей с упоением рисовал новыми фломастерами за своим столом, а Даня, воспользовавшись моментом, уехал по неотложным делам, пообещав вернуться к вечеру. В квартире царила тишина, но Диана не находила себе места. Она ходила из комнаты в комнату, подходила к окну, снова возвращалась на кухню. В руках она сжимала телефон, как гранату с выдернутой чекой.
Она знала, что больше откладывать нельзя. Словно чувствуя ее напряжение, Тимофей поднял на нее глаза.
— Мам, ты чего?
— Ничего, солнышко, все хорошо, — она заставила себя улыбнуться. — Я сейчас позвоню бабушке, хорошо?
— Хорошо! — мальчик тут же вернулся к своему рисунку. — Передавай привет!
Диана вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие, но был кстати. Она, не давая себе передумать, нажала на быстрый набор.
Трубку взяли почти сразу.
— Доченька? — голос Ольги звучал привычно устало, но тепло. — Как ты? Как Тимка?
— Все хорошо, мам, — начала Диана, и ее собственный голос показался ей неестественно высоким. — Тимка рисует. У него... новые фломастеры.
— Ага, — мама явно ждала чего-то большего. — А сама как? Отдохнула после сессии? На больничном больше не надо быть?
— Нет, мам, все в порядке. — Диана закрыла глаза, собираясь с духом. — Слушай, мне нужно тебе кое-что сказать. Тут... у нас кое-что поменялось.
На том конце провода воцарилась настороженная тишина.
— Что такое? — спросила Ольга, и ее голос потерял долю теплоты.
— Ты помнишь... — Диана сглотнула, — того человека? Данилу?
Тишина в трубке стала густой и тяжелой, как свинец. Когда Ольга заговорила, ее слова были обточены, как льдины.
— Помню. И что?
— Он... он появился. Снова. В нашей жизни.
Ничего. Ни крика, ни упреков. Только ровное, тяжелое дыхание. Потом:
— Как это «появился»? Где? Когда?
— Несколько месяцев назад. Мы случайно встретились на улице. Он... он увидел Тимку.
— И? — это короткое слово прозвучало как удар хлыста.
— И он... он хочет участвовать в его жизни. Помогать. Он помогает, мам. Финансово. Я смогла уволиться с той работы, теперь учусь нормально.
— Ага, — в голосе Ольги зазвенела ядовитая усмешка. — Поняла. Вспомнил о совести. Решил откупиться. И ты... ты приняла эти деньги? От него?
— Мам, это не откуп! — голос Дианы дрогнул. — Ты не понимаешь... Я была на грани! В больницу попала от переутомления! А он... он дает нам шанс на нормальную жизнь!
— Нормальную? — Ольга вспыхнула. Ее голос зазвенел, сорвался на крик, который Диана слышала в последний раз много лет назад, когда та узнала о ее беременности. — С ним? Рядом с тем, кто тебя, дуру молодую, использовал и выбросил, как мусор? Это твоя нормальная жизнь? Ты совсем забыла, как мы с тобой мыкались? Как я на двух работах вкалывала, чтобы вам на пеленки хватило? А он в это время, небось, по ресторанам шлялся и на гитаре бренчал!
— Мама, прекрати! — попыталась вставить Диана, но ее голос тонул в материнском гневе.
— Нет, ты прекрати! Ты опять ведешься на его красивые глаза? Он тебе что, наобещал с три короба? Золотые горы? И ты, как последняя дура, поверила? Он тебя снова кинет, Диана! Как в прошлый раз! Только теперь с ребенком на руках останешься! Или ты уже в его постели перебывала, раз так за него горой встаешь?
Эти слова ранили больнее всего. Они были грубыми, беспощадными и вытекали из самой глубины материнской боли и страха.
И тут в Диане что-то сорвалось. Все ее собственное напряжение, страх, неуверенность и накопленная за годы усталость вырвались наружу. Она не кричала. Ее голос, напротив, стал низким, хриплым и невероятно твердым. Таким, каким она разговаривала с начальством, защищая свой проект.
— ХВАТИТ! — прорычала она в трубку, и на том конце на секунду воцарилась тишина. — Мама, ты меня выслушаешь? Не перебивай. Да, он виноват. Виноват передо мной. Перед тобой. Перед сыном. Но он не откупается. Он исправляется. Каждый день. Он не скидывает деньги и не исчезает. Он водит Тимку в парк, покупает ему не машинки, а гитару, потому что узнал, что сын любит музыку! Он сидел с ним, когда я была в больнице! Он смотрит на меня так, будто я... — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжать, — будто я единственная женщина на свете. И да, мне страшно! Мне до смерти страшно снова ему доверять! Но я вижу, как светится наш сын, когда он рядом! Ты хоть представляешь, что значит для ребенка, когда у него на утреннике наконец-то есть папа? Когда он может похвастаться им перед всеми?
Она умолкла, тяжело дыша. С той стороны провода доносилось лишь прерывистое дыхание. Гнев, казалось, схлынул, оставив после себя горькую, усталую пустоту.
Прошло несколько долгих секунд.
— Ты уверена? — наконец тихо спросила Ольга. Ее голос снова стал просто голосом старой, уставшей женщины. — Уверена, что он не сделает ему больно? И тебе?
— Нет, — честно ответила Диана. — Не уверена. Но я обязана дать им этот шанс. Ради Тимофея. Он заслужил иметь отца.
Снова пауза. Диана слышала, как мама зажигает сигарету — плохая привычка, к которой та возвращалась в самые тяжелые моменты.
— Ладно, — выдохнула Ольга, и в этом слове была капитуляция. Не радостная, не добровольная, а выстраданная. — Пусть так. Раз... раз Тимоше хорошо... Ради него я готова смолчать. Но предупреждаю, — в ее голосе снова мелькнула искра былой твердости, — если он тебя снова обидит, я ему кости переломаю. Старая уже, мне терять нечего.
Диана почувствовала, как по ее щекам катятся слезы облегчения. Это была не победа. Это было тяжелое, добытое с боем перемирие.
— Спасибо, мама, — прошептала она.
— Дурочка ты моя, — ответила Ольга, и Диана услышала в ее голосе ту самую, спрятанную глубоко, неубиваемую нежность. — Ладно, иди к внуку. И... береги себя.
Связь прервалась. Диана осталась стоять на холодном балконе, прислонившись лбом к стеклу. Она только что прошла через один из самых тяжелых разговоров в жизни. И выстояла. Она отстояла свое право на собственный выбор, каким бы рискованным он ни был. И впервые за долгое время почувствовала не груз ответственности, а странную, зыбкую уверенность. Она была взрослой. И она сама решала, как жить ей и ее сыну. Даже если этот путь был тернист и полон страха.