Ярость и пепел
Ярость и пепел
Лофт. Тишина. Холодные панорамные окна, за которыми плясали отражения неоновых вывесок, но не было жизни. Даня вошел внутрь и остановился посреди своего безупречно чистого, стерильного пространства. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая последние звуки внешнего мира, и в этот момент в нем что-то переломилось.
До этого был ступор. Автоматические действия: сел в машину, завел, поехал сквозь моросящий дождь, не видя дороги. В ушах стоял один только звон, заглушавший все, кроме последних, отчетливых слов: «Этого не будет. Никогда.»
А теперь, в этой гробовой тишине его идеального, бездушного убежища, на него обрушилось все сразу. Не боль. Сначала пришла ярость. Глухая, белая, всесокрушающая ярость.
Он сорвал с себя куртку и швырнул ее через всю комнату. Она угодила в гитару, стоявшую на стойке, та с грохотом упала на пол. Звук дребезжащих струн показался ему смешным и жалким.
«ВИНОВАТ. ДА, ВИНОВАТ!» — кричал в нем голос, похожий на рык. Он метался по комнате, его кулаки сжимались сами собой. — «Но меня можно было понять! Черт возьми, мне было 19! Я был сопливым пацаном, который боялся всего! Своей тени боялся! А она... она теперь все ломает!»
Он не думал о ее боли. Не думал о тех пяти годах. В этот момент его собственная боль, его отчаяние и его эгоистическое, всепоглощающее желание «все исправить» затмили все. Он искренне верил, что заслуживает прощения. Что его нынешние поступки, его готовность отдать все, перевешивают старую, глупую ошибку. Он хотел подарить сыну полную семью. Хотел сделать ее счастливой. Он ЛЮБИЛ их, черт побери! Любил до безумия! А она... она взяла и выстроила стену еще выше. Неприступную. Окончательную. «ТЕПЕРЬ ОНА ВСЕ ЛОМАЛА».
Он пнул барный стул, и тот с оглушительным грохотом покатился по бетонному полу. Ему нужно было заткнуть эту ярость. Заткнуть эту душераздирающую пустоту, которая уже начинала проглядывать сквозь трещины гнева.
Он рванул к своему винному шкафу-холодильнику, распахнул его. Взял первую попавшуюся бутылку — дорогой, выдержанный виски, подарок какого-то лейбла. Не стал искать бокал. Открутил пробку и сделал длинный, обжигающий глоток прямо из горлышка. Алкоголь ударил в голову, не принеся желанного забвения, лишь подлив масла в огонь ярости.
Он взял вторую бутылку. Потом третью. Перешел на коньяк. Действия его стали резкими, угловатыми. Он пил не для удовольствия, а для уничтожения. Уничтожения мыслей, чувств, этой невыносимой реальности.
Он пил, стоя у окна, глядя на свой отраженный в стекле искаженный образ. Пил, сидя на полу, прислонившись к дивану. В голове проносились обрывки: сияющие глаза Тимофея на утреннике... ее бледное лицо в больничной палате... ее холодные, четкие слова в кафе... ее смех на том видео, где Тимка пародировал его... Этот смех сейчас казался ему самой жестокой насмешкой.
— Дура! — хрипло выкрикнул он в тишину, обращаясь к ее призраку. — Упрямая, дура! Я же все отдал бы! Все!
Но чем больше он пил, тем глубже ярость проваливалась куда-то в темноту, обнажая то, что было под ней. Беспомощность. Страх. Боль. Осознание окончательной потери. Не той, что была пять лет назад — тогда он сам убежал. А той, что случилась сейчас, когда он изо всех сил тянулся к свету, а свет навсегда погасили у него перед носом.
Он допил очередную бутылку и швырнул ее в камин. Стекло разлетелось, но пустого, декоративного очага это не оживило. Он свалился за барную стойку, нашел там забытую бутылку крепкой текилы. Время потеряло смысл. Пространство сплывалось. Оставалось только тяжелое, пьяное тело и огненная река внутри, которая медленно превращалась в липкую, темную трясину отчаяния.
И вот, когда сознание уже начало отключаться, когда мир качнулся и поплыл, зазвонил телефон. Назойливо, требовательно. Он с трудом сфокусировал взгляд на экране. «Искандер».
Даня тыкал пальцем, пытаясь ответить, пока наконец не принял вызов. Он даже не успел что-то сказать, как в трубке раздался истошный, паникующий крик его менеджера:
— Кашин, блять, ты где?! Ты в своем уме? У тебя стрим начался двадцать минут назад! Тысячи людей в чате, донаты летят, а черный экран! Что за беспредел? Где ты?!
Голос Искандера резал пьяный мозг, как стекло. Даня медленно поднес телефон ко рту. Его язык заплетался, слова выходили густыми, невнятными, но наполненными такой бездонной, животной горечью, что даже Искандер на том конце на секунду затих.
— Искандер... — прохрипел Даня, и его голос сорвался на что-то среднее между смешком и рыданием. — Забей... на стрим. Забей на все. Я... я только что проебал все. Похуй на стрим. Похуй... на все.
Он не стал ждать ответа. Просто бросил телефон. Тот со звонком ударился о бетонный пол, и экран погас. Последняя связь с тем миром, миром «Кашина», звезды и кумира, была разорвана.
Даня опустил голову на холодную столешницу барной стойки. Темнота накатывала быстрыми, неумолимыми волнами. В последний момент перед полным отключением он увидел не ее лицо, а лицо сына. Тимофея. И почувствовал не ярость, а леденящий, абсолютный ужас. Что теперь? Как он посмотрит в эти доверчивые глаза завтра? Как он сможет быть для него отцом, когда сам представляет собой вот это — жалкое, разбитое, пьяное существо, проебавшее все, что имело значение?
Но думать было уже нечем. Сознание отключилось. Он провалился в беспросветный, алкогольный небыть, оставшись лежать в одиночестве посреди своей роскошной, безупречной и абсолютно пустой тюрьмы. Стена, которую он пытался разрушить снаружи, оказалась ничтожной по сравнению со стеной отчаяния, которую он только что возвел внутри себя.