Две кружки
Возвращение из тура всегда было для Дани резким переходом из мира оглушительных оваций в оглушительную же тишину лофта. Но на этот раз все было иначе. Его самолет приземлился в промозглом питерском вечере, и он, не заезжая домой, направил свою «Теслу» в знакомый район на Купчино. В багажнике лежали два подарка: огромная коробка фломастеров и красок всех мыслимых оттенков и маленькая, но самая настоящая детская гитара, точная копия его собственной, только в миниатюре.
Он поднялся по лестнице, сердце колотилось не от усталости после перелета, а от предвкушения. Он постучал, и дверь открыла Диана. Она была в домашних штанах и просторном свитере, волосы собраны в небрежный пучок. На ее лице не было ни удивления, ни раздражения — лишь легкая усталая улыбка.
— Заходи, он тебя ждет, не спит, — сказала она, пропуская его.
Тимофей сидел в гостиной, уже в пижаме, но глаза его горели как у совенка. Увидев отца, он с визгом бросился к нему.
— Папа! Ты приехал!
Даня подхватил его на руки, закружил, вдыхая родной запах детского шампуня и дома. Он чувствовал, как мальчик дрожит от возбуждения.
— Приехал, сынок. И привез кое-что.
Он поставил Тимку на пол и вручил ему сначала коробку с фломастерами. Тот раскрыл ее, и его восторгу не было предела.
— Мама, смотри! Их миллион! Я нарисую все на свете!
Потом Даня достал гитару. Тимофей замер, его глаза округлились.
— Это... это как у тебя? — прошептал он благоговейно.
— Почти, — улыбнулся Даня. — Только твоя. Будешь учиться играть.
Тимофей осторожно, как святыню, взял гитару в руки, провел пальцами по струнам, извлекая тихий, нежный звон. В его глазах читалась такая серьезная, взрослая решимость, что у Дани сжалось сердце от нежности.
Потом был долгий процесс укладывания. Даня, как мог, повторял ритуал, подсмотренный у Дианы: прочитать три страницы из книги о приключениях кролика, спеть песенку (он пел ту самую, свою, что Тимка так смешно копировал), поправить одеяло и посидеть еще минутку, держа сына за руку, пока его дыхание не станет ровным и глубоким.
Он вышел из комнаты, чувствуя странную смесь опустошения и наполненности. Он уже надевал куртку в прихожей, когда услышал тихий голос Дианы:
— Может, чаю выпьешь?
Он замер, рука с курткой застыла в воздухе. Это было настолько неожиданно, что он на секунду опешил. Не «спасибо» и «до свидания», а «чаю выпьешь»?
— Да... Конечно, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Они сели на кухне. Та самая маленькая кухня с петухами на скатерти. Диана налила ему в кружку ароматный ягодный чай, и они сидели в тишине, которую нарушало лишь тиканье часов.
— Ну как? — спросила она наконец, и в ее голосе не было прежней стальной брони. — Тур?
— Долго, — честно ответил он. — Утомительно. Но... по-другому уже. Раньше я возвращался в пустоту. А теперь знал, что еду к вам.
Она опустила глаза, рассматривая узор на своей кружке.
— У нас тут все хорошо. Тимоша... он выиграл конкурс в садике. По рисованию. Нарисовал нас троих в парке. Воспитательница сказала, что у него потрясающее чувство цвета.
— Я не сомневался, — улыбнулся Даня.
— А я... — она сделала паузу, — закрыла сессию. Все экзамены. На отлично. Предновогодняя, самая сложная.
— Диана, это прекрасно! — он искренне обрадовался за нее.
В этот момент она случайно положила руку на стол, и ее пальцы оказались в сантиметре от его. Даня замер. Потом, медленно, будто боясь спугнуть птицу, он накрыл ее руку своей.
Она не отдернула ее. Она подняла на него глаза, и в них он увидел целую вселенную — усталость, гордость, неуверенность и какую-то новую, хрупкую мягкость.
— Спасибо тебе, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Что тогда настоял, чтобы я уволилась. Ты был прав. Я... я не понимала, насколько я истощена.
Ее слова, ее взгляд, тепло ее руки под его ладонью — все это свалилось на него лавиной. Он почувствовал, как по его жилам разливается тепло, пьянящее и опасное. Он так хотел ее обнять. Прижать к себе, вдохнуть запах ее волос, ощутить, как бьется ее сердце. Он видел в ее глазах ту самую девушку с крыши, с белой ночи, которую он когда-то потерял.
Он не смог сдержаться. Его вторая рука потянулась к ней, пальцы коснулись ее щеки, отводя прядь волос за ухо. Он видел, как ее зрачки расширились, почувствовал, как она замерла.
И в этот миг она отпрянула.
Легко, но безоговорочно. Она аккуратно вытащила свою руку из-под его ладони и отодвинулась на стуле, создавая дистанцию.
— Я рада, что ты приехал, — сказала она, и ее голос снова стал ровным, почти формальным. — Но ты, наверное, устал после тура. Поезжай домой, отдохни.
Удар был тихим, но от того не менее болезненным. Даня понял намек сразу. Он медленно кивнул, поднялся.
— Да. Наверное, ты права.
Он еще раз зашел в комнату к спящему сыну, постоял над его кроватью, слушая его ровное дыхание. Потом вернулся в прихожую, молча надел куртку и вышел, лишь кивнув Диане на прощание.
Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как его сердце бьется в странном, сбивчивом ритме — смесь надежды и разочарования. Она таяла. Ледяная крепость дала трещину. Она позволила ему прикоснуться, поблагодарила его, поделилась успехами. Но стоило ему сделать шаг вперед, как она снова отступила за свои стены.
И все же он был счастлив. Неистово, безнадежно счастлив. Потому что эта боль, эта неуверенность были в тысячу раз лучше той мертвой пустоты, в которой он жил раньше. Он снова чего-то хотел. По-настоящему. Он хотел не просто быть отцом Тимофея. Он хотел снова стать ее мужчиной. Ее опорой. Ее любовью.
И ради этого он был готов ждать. Сколько потребуется.