Утренник
Первый луч солнца, пробившийся сквозь занавеску в комнате Тимофея, упал Дане прямо на лицо. Он лежал на раскладушке, которую с трудом втиснули между кроватью сына и столом, и несколько секунд не мог понять, где он. Пахло детством, яблоками и старой мебелью. Затем до него дошло: он в их квартире. Рядом, закопавшись носом в подушку, посапывает его сын. А в больнице, на попечении тети Иры, находится женщина, ради которой он готов на все.
Он встал так тихо, как только мог, но скрип раскладушки все равно разбудил Тимку. Мальчик перевернулся, протер кулачками глаза и уставился на отца.
— Пап, ты еще здесь? — в его голосе сквозь сон прозвучало легкое удивление, как будто он каждый день боялся, что папа исчезнет.
— Я здесь, — улыбнулся Даня. — И мы сегодня едем на твой утренник. Так что подъем!
Эти слова подействовали лучше любого будильника. Тимофей вскочил с кровати, его сон как рукой сняло.
— Ура! Правда? Ты не передумал?
— Я дал слово, — серьезно сказал Даня. — А свое слово я всегда держу.
Утро закрутилось в вихре сборов. Даня, привыкший к тому, что его костюмы висят в идеальном порядке, а завтрак привозит доставка, с азартом окунулся в бытовой хаос. Он пытался помочь Тимке надеть костюм зайчика, который сшила Диана, и безуспешно боролся с бантом на шее. В конце концов, на помощь пришла тетя Ира, ворча, но с улыбкой в глазах.
— Мужчины, — покачала она головой, ловко завязывая бант. — Без нас вы пропадете.
Пока Тимофей доедал кашу, Даня позвонил в больницу. Диана ответила почти сразу, голос ее был слабым, но более собранным.
— Как ты? — первым делом спросил он.
— Лучше. Врач говорит, что к выходным, возможно, выпишут. Как Тимка? Волнуется?
— Мы как раз собираемся. Хочешь с ним поговорить?
Он передал телефон сыну. Тимофей, размахивая ложкой, с восторгом стал рассказывать маме про свой костюм и что папа не умеет завязывать банты. Даня слышал, как Диана тихо смеется на том конце провода, и это звучало для него лучше любой музыки.
Наконец, они были готовы. Даня, в своих привычных темных джинсах и кожаной куртке, и Тимофей — белый пушистый зайчик с пришитым мамой хвостиком. Они вышли из дома, и Даня впервые не сел в свою «Теслу», припаркованную рядом. Вместо этого он поймал на улице такси. Он не хотел лишнего внимания. Сегодняшний день принадлежал только его сыну.
Дорога до детского сада пролетела в трепетном ожидании. Тимофей не мог усидеть на месте и все повторял слова своей песни.
Детский сад № 47 встретил их нарядной суетой. В раздевалке было не протолкнуться от родителей с фотоаппаратами и видеокамерами. Даня, привыкший к толпам, здесь чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он был просто одним из пап.
Воспитательница, милая женщина с усталыми глазами, по имени Галина Петровна, делая перекличку, дойдя до фамилии «Филиппов», на секунду запнулась, взглянула на Даню, и в ее глазах мелькнуло удивление. Она, видимо, тоже была в курсе слухов.
— Тимофей Филиппов, сопровождает... папа, — выдохнула она, и в зале прошелся легкий шепоток. Даня сделал вид, что не замечает.
Они вошли в украшенный зал. Тимофей крепко держал его за руку, его ладошка была влажной от волнения. Они сели на маленькие стульчики, и тут Даня стал свидетелем сцены, которая пронзила его до глубины души.
К Тимке подошел другой мальчик, вертлявый и любопытный.
— Тим, а это твой папа? — спросил он, указывая на Даню.
Тимофей выпрямил спину, и его лицо озарилось такой гордостью, что у Дани перехватило дыхание.
— Да! — звонко сказал он, и его голосок прозвучал на весь зал. — Это мой папа! Он пришел! Он крутой! Он знаменитый, и у него самая крутая машина на свете! А еще... — Тимка понизил голос до конспиративного шепота, но Даня все равно слышал, — он может купить самую большую пиццу и колу в той пиццерии, где роботы поют! Целую!
Даня сглотнул комок в горле. Для этого маленького человечка он был не медийной персоной, не Кашиным-музыкантом. Он был Папой. Супергероем, который может все. И в этот момент он чувствовал себя самым богатым человеком на земле.
Утренник начался. Дети читали стихи, водили хоровод. Даня не отрывал взгляда от сына, снимая все на телефон, чтобы потом показать Диане. Он видел, как Тимка старается, как он серьезно выводит ручки в танце и шепотом подпевает другим.
И вот настал его звездный час. Воспитательница объявила: «А теперь для вас поет Тимофей Филиппов!»
Тимофей вышел на середину зала. Он был бледным от волнения, но его глаза горели. Он нашел в толпе взгляд Дани, и тот кивнул ему, подбадривая. Музыка зазвучала тише, и чистый, звонкий голосок Тимофея заполнил зал. Он пел ту самую детскую песенку о дружбе, но вложил в нее всю свою душу. Он пел для мамы, которая лежит в больнице, и для папы, который наконец-то пришел.
Даня смотрел на него, и в его груди распускалось странное, новое для него чувство — чистой, безоговорочной, отцовской гордости. Это было сильнее, чем аплодисменты на стадионе, сильнее, чем первые строчки в чартах. Это было настоящее. Его кровь, его плоть, его продолжение стоит на этой импровизированной сцене и поет. И он был счастлив. Так, как не был счастлив никогда в своей «крутой» и «знаменитой» жизни.
Когда Тимка закончил, зал взорвался аплодисментами. Мальчик смущенно поклонился и пулей примчался к Дане, запрыгнув к нему на колени.
— Я хорошо пел? — прошептал он, запыхавшись.
— Ты был самым лучшим, — честно ответил Даня, обнимая его. — Мама будет так гордиться тобой.
Они пробыли в саду до самого конца, пока не разобрали гирлянды и не съели весь торт. Даня помогал воспитательнице уносить стулья, а Тимофей в это время с важным видом показывал друзьям фотографии на папином телефоне.
Возвращались они домой молча, но это было счастливое, умиротворенное молчание. Тимофей, уставший, но довольный, дремал, прижавшись к нему в такси. Даня смотрел в окно на проплывающие улицы и понимал, что все его прошлые достижения меркнут перед одним-единственным днем, проведенным в роли просто отца. Он нашел то, что искал всю свою жизнь, даже не подозревая об этом. И он не отдаст это ни за что.