У постели
Утро было серым и тревожным. Тимофей проснулся раньше Дани и сидел на кровати, уставившись в стену. Его обычная утренняя энергия куда-то испарилась, осталась лишь тихая, сосредоточенная тревога.
— Пап, а мы прямо сразу поедем? — спросил он, как только Даня открыл глаза.
— Прямо сразу, — кивнул Даня, поднимаясь с постели. — Только умоемся и позавтракаем.
Сборы были быстрыми и молчаливыми. Тетя Ира накормила их овсянкой, но есть почти не хотелось ни тому, ни другому. Даня помог сыну одеться, завязал шнурки на его кроссовках и, взяв его маленькую, горячую ладонь в свою, повел к выходу.
Дорога до больницы заняла вечность. Тимофей прилип к окну машины, словно надеясь увидеть маму уже на подъезде. Он не болтал, как обычно, а был сосредоточен и молчалив. Даня то и дело бросал на него взгляд, сжимая руль. Он боялся. Боялся худшего.
Пятнадцатая городская больница встретила их запахом антисептиков и тихим гулким эхом. Они прошли по длинному коридору, свернули, и вот — нужная палата. Даня сделал глубокий вдох и толкнул дверь.
Диана лежала на белой больничной кровати, и сердце у Дани на мгновение остановилось. Она была такой бледной. Почти прозрачной. Синяки под глазами казались еще глубже, а губы — бескровными. Из ее тонкой, почти детской руки выходила капельница, и прозрачная жидкость медленно капала в систему. Но ее глаза... они были открыты. И когда они упали сначала на сына, а потом на него, в них мелькнуло что-то теплое и беззащитное. Не та ледяная стена, к которой он привык, а усталое, но излучающее тепло.
— Мамочка! — взвизгнул Тимофей и рванулся к кровати.
Но Даня, действуя на опережение, мягко, но твердо удержал его за плечо.
— Осторожно, сынок, — тихо сказал он. — Маме сейчас нужен покой. Без резких движений.
Диана слабо улыбнулась. Это была хрупкая, изможденная улыбка, но в ней была благодарность.
— Привет, мои хорошие, — прошептала она, и голос ее был тихим и хриплым.
Тимофей, сдерживаясь, подошел к кровати и аккуратно, как его учили, обнял маму за шею, прижавшись щекой к ее щеке.
— Мы с папой так испугались, — выдохнул он.
— Я знаю, прости, — она погладила его по волосам, а потом ее взгляд встретился с Даниным. — Спасибо, что приехал.
Он только кивнул, словно за него. Глядя на нее, такую слабую и беззащитную, он чувствовал невыносимую вину. Это он довел ее до этого. Своим бегством когда-то, своей неспособностью быть рядом сейчас.
— Я... я сейчас, ненадолго, — сказал он, обращаясь к обоим. — Нужно кое-что уточнить у врача.
Он вышел в коридор, отыскал пост медсестры и попросил вызвать лечащего врача Дианы. К нему подошла женщина в белом халате с усталым, но внимательным лицом.
— Что с ней? — без предисловий спросил Даня. — Что случилось?
Врач взглянула в историю болезни.
— Филиппова Диана? Острое переутомление. Точнее, организм просто отключился. Он больше не выдерживает. Недосып, хронический стресс, неправильное питание, физическое истощение. Сказалось все сразу. Предобморочное состояние, носовое кровотечение — это симптомы. Телу нужен был сбой, чтобы заставить ее остановиться. Ей необходим длительный отдок. Исключить стрессы, нормализовать режим. Иначе в следующий раз может быть хуже.
Даня слушал, и с каждым словом внутри у него все сильнее сжималось. «Хронический стресс». «Физическое истощение». Он кивал, благодарил врача и медленно пошел обратно к палате. Его решение, созревавшее всю ночь, окончательно кристаллизовалось. Так больше нельзя. Ни на один день.
Когда он вернулся, Тимофей что-то оживленно рассказывал Диане.
— ...а в холле, мам, там такой автомат стоит! С шоколадками и соками! И он светится!
Даня подошел к сыну, достал из кармана кошелек и протянул ему купюру.
— Тимош, сбегай, пожалуйста, выбери что-нибудь вкусное. И маме, и себе. Только не торопись.
Мальчик, сияя от важности поручения, выскочил из палаты. Дверь закрылась, и они остались одни. Тишину нарушало лишь мерное тиканье капельницы.
Диана смотрела на него, ее усталые глаза были вопрошающими.
Даня подошел к кровати, сел на край, стараясь не задеть ее.
— Диана, — начал он, глядя прямо на нее. — Ты увольняешься с работы.
Это прозвучало не как просьба или предложение. Это был мягкий, но не допускающий возражения приговор.
Она откинулась на подушку, ее брови поползли вверх.
— Что? Даня, с чего ты...Я....справ...
— Я вижу, как ты «справляешься», — перебил он ее. Его голос был ровным, но в нем слышалась сталь. — Я только что разговаривал с врачом. Острое переутомление. Организм сдался. Ты работаешь на износ, учишься ночами, не спишь. Это должно закончиться. Сегодня. Увольняйся. Учись спокойно. Все остальное — я обеспечу.
Она покачала головой, и в ее глазах вспыхнули знакомые искры гнева.
— Нет. Я сама. Я сама все эти годы справлялась. Я не нуждаюсь в твоей благотворительности.
— Это не благотворительность! — он не повысил голос, но его интонация заставила ее смолкнуть. — Это... необходимость. Ты слышала врача? «В следующий раз может быть хуже». Я не позволю этому случиться.
— И это ты так... прощение хочешь купить? — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала горькая усмешка. — Забросать нас деньгами, чтобы заглушить свою совесть?
Даня наклонился вперед. Он не отводил взгляда. В его глазах не было ни вызова, ни мольбы. Только глубокая, выстраданная решимость.
— Нет, — тихо сказал он. — Не прощай меня. Я все понимаю. Я прекрасно понимаю, что никакие деньги не сотрут тех пяти лет. И я не прошу тебя меня простить. Я просто хочу помочь. Тебе. Ему. — Он указал на дверь, за которой скрылся их сын. — Ты сможешь проводить с ним больше времени. Спать по ночам. Доехать, наконец, до диплома, не падая в обморок от усталости. А потом... потом, если захочешь, работай. Я не против. Я буду только рад. Но сейчас... сейчас так будет лучше. Для всех.
Он говорил спокойно и искренне. Без пафоса, без попыток давить на жалость. Он просто констатировал факты и предлагал единственное, на его взгляд, разумное решение.
Диана смотрела на него. Она видела его напряженное лицо, его сжатые кулаки, его глаза, в которых читалась не вина, а ответственность. Та самая, взрослая ответственность, которой ей так не хватало все эти годы.
Она закрыла глаза. Вся ее воля к сопротивлению, выстроенная за долгие годы, вдруг начала таять, уступая место всепоглощающей усталости. Усталости бороться. Тащить все одной. Быть и матерью, и отцом, и добытчиком, и студенткой.
Она медленно открыла глаза и кивнула. Всего один раз. Словно этот кивок дался ей невероятной ценой.
— Хорошо, — прошептала она. Потом сделала паузу и добавила, глядя куда-то мимо него, в стену: — Я... я даю тебе шанс, Даня. Но не шанс все исправить со мной. А шанс искупить вину перед сыном. Показать ему, что его отец... может быть надежным.
Даня почувствовал, как камень свалился с его души. Это был не прорыв, не примирение. Это было начало долгого и трудного пути. Но это было начало.
— Я понял, — так же тихо ответил он. — Я все понял.
В этот момент дверь распахнулась, и в палату вбежал Тимофей, сжимая в руках две шоколадки и пакет сока.
— Я купил! Мам, тебе с орешками, а мне с клубничной начинкой!
Он протянул шоколадку матери, и та взяла ее дрожащими пальцами. Даня смотрел на них — на свою больную, но не сломленную Диану и на их общего, такого хрупкого и такого сильного сына. И впервые за долгое время у него появилась не просто надежда, а четкий план. Он знал, что делать. И он сделает все, чтобы больше никогда не видеть ее такой — бледной и беспомощной, под капельницей в больничной палате.