Линия обороны
Он не помнил дороги до дома. Его сознание было похоже на экран с помехами — яркие, но обрывочные кадры: ее искаженное болью лицо в свете фонаря, ее сломленный голос, выкрикивающий горькие истины, ее спина, исчезающая в подъезде. Он действовал на автопилоте: ручка передач, педаль газа, повороты. Его тело выполняло привычные действия, в то время как душа была вывернута наизнанку и лежала тяжелым, окровавленным комом где-то в районе желудка.
Лофт встретил его гробовой тишиной. Он щелкнул выключателем, и яркий, холодный свет залил все пространство. Ничто здесь не напоминало о жизни — ни разбросанные игрушки, ни детские рисунки на стене, ни запах яблочного пирога. Только стекло, металл и дорогая, бездушная техника.
Он не раздеваясь, рухнул на диван, закрыв лицо ладонями. В ушах все еще стоял ее крик. Он прожил этот день на пределе чувств — от восторга первой прогулки с сыном до леденящего душу стыда и осознания всей глубины причиненной ей боли. Эмоциональные качели вымотали его дотла.
Пальцы сами потянулись к телефону. Он разблокировал экран, и его взору предстала галерея. Еще вчера она была заполнена скриншотами игровых достижений, промо-материалами и случайными фото с друзьями. Теперь же на первом плане были они. Десятки фотографий и несколько коротких видео.
Вот Тимофей, весь перепачканный в розовой сладкой вате, зажмурился от счастья, а его глаза, его собственные глаза, смеются. Вот он серьезно, с нахмуренными бровями, пытается управлять машинкой на радиоуправлении. Вот он на берегу пруда, с полными карманами зерна для уток, и его звонкий голосок за кадром объясняет: «Эта — главная, она как мама, всех строит!».
Даня пролистывал их снова и снова, как утопающий хватается за соломинку. В этих кадрах была правда. Та самая, настоящая, не приукрашенная жизнь, которую он так долго игнорировал. Его сын. Его плоть и кровь. Его величайшая ошибка и его единственное спасение.
Он смотрел на видео, где Тимофей поет ему свою песенку, стоя на стульчике, и снова почувствовал, как по щекам катятся горячие, соленые слезы. Он не сдерживал их. В этой пустой, роскошной клетке ему не перед кем было хранить маску.
И в этот самый момент, когда его сердце разрывалось между болью и нежностью, телефон завибрировал и заиграл агрессивный рингтон — трек его собственного старого хита. На экране горело имя: «Искандер».
Даня вздохнул. Реальность, которую он пытался на секунду отодвинуть, властно напоминала о себе. Он провел рукой по лицу, смахивая слезы, и принял вызов, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Алло.
— Что за хуйня, Даня?! — в трубке буквально шипело от ярости. Голос Искандера, его менеджера и, как казалось, единственного друга в этом бизнесе, был сжат до предела. — Объясни, блять, немедленно! Что за мальчик? Какие фото? Ты где вообще был весь день?
Даня закрыл глаза. Все было ясно. Те самые девчонки из парка. Кто-то снял, выложил в сторис, отметив его. Информация, как пожар в сухой траве, разлетелась по сети. Для мира он был Кашиным — медийной персоной, чья личная жизнь являлась публичным достоянием.
— Сын, — сухо, без всяких предисловий, выдохнул Даня. — Мой сын.
В трубке наступила мертвая тишина. Такой густой и тяжелой, что ее, казалось, можно было потрогать.
— У ТЕБЯ ЕСТЬ СЫН? — Искандер проскрипел так, будто у него вот-вот лопнут сосуды. — Блять, Кашин, и ты молчал все эти годы? Ты в своем уме? Ты понимаешь, что сейчас везде, абсолютно везде, будут об этом трубить? Тебя не оставят в покое! Папарацци, блоги, сплетни! Это же бомба!
Даня чувствовал, как внутри у него закипает. Не страх, а яростное, пронзительное желание защитить то хрупкое, что он только-только начал обретать.
— Я не буду это комментировать, — его голос стал низким и опасным. — И я не буду показывать никому своего сына в сети. И ту женщину, которая его мать. — Он сделал паузу, набирая воздух в легкие, и его следующий возглас прозвучал как удар грома в тишине его лофта: — ЭТО МОЯ СЕМЬЯ! И я не хочу, чтобы они столкнулись с хейтом и жестью, которая творится в интернете!
— НО ТЫ ДОЛЖЕН ХОТЬ ЧТО-ТО ОБЪЯСНИТЬ! — не унимался Искандер. — Ты не просто человек, Кашин! Ты не можешь так жить — проснуться папой и сделать вид, что ничего не произошло! Ты медийная личность! И ты ею останешься навсегда, нравится тебе это или нет!
И тут в Дане что-то сорвалось. Все накопившееся за день — вина, боль, отчаяние, и та новая, огненная решимость — выплеснулось наружу.
— Я никому ничего не должен! — отрезал он, и его слова прозвучали с такой ледяной окончательностью, что, казалось, могли заморозить пространство. — Их я трогать не позволю. Там женщина... — он на секунду запнулся, и следующая фраза вырвалась сама собой, ошеломив его собственное сознание, — женщина, которую я безумно люблю.
Он замер, прислушиваясь к эху своих слов. «Безумно люблю». Он не планировал этого говорить. Не анализировал своих чувств. Но в эту секунду, отстаивая их право на приватность, он с поразительной ясностью понял, что это — правда. Все эти годы она жила в нем не как обида или призрак прошлого, а как незаживающая рана, как эталон чего-то настоящего, что он сам же и разрушил. И сейчас, увидев ее снова — сильную, ранимую, прекрасную в своем гневе и усталости, — он понял, что все это время... любил. Только ее.
Он покачал головой, сметая нахлынувшее смятение, и продолжил, уже более собранно:
— И там мой сын. Самый милый и добрый мальчик на свете. А люди в интернете... они жестокие. Я хочу их обезопасить. И пусть даже ценой своей популярности. Пусть про меня будут слухи. Пусть никто ничего не понимает. Но они будут в безопасности. Ясно?
С той стороны провода донесся тяжелый, продолжительный выдох. Искандер был прагматиком, циником, но он не был монстром. Он слышал в голосе Дани не упрямство звезды, а отчаянную решимость мужчины, защищающего свою крепость.
— Ясно, — наконец сдался он. Его голос потерял былой напор. — Ясно, блин. Ладно. Буду отшивать всех, гнать папарацци, говорить «без комментариев». Но, Даня... — он снова сделал паузу, — готовься. Будет жарко.
— Пусть, — коротко бросил Даня и положил трубку.
Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. Внутри все еще бушевали эмоции, но теперь к ним примешалась странная, горькая ясность. Он провел границу. Впервые в жизни он поставил что-то выше своей карьеры, своей славы, своего эго.
Он снова взглянул на фото на экране телефона. На сияющее лицо Тимофея. Он думал о Диане, о ее усталых, полных боли глазах. Он вспомнил свои слова: «...которую я безумно люблю».
И впервые за долгие-долгие годы он почувствовал, что поступает абсолютно правильно. Пусть весь мир рухнет за стенами этой квартиры. Он будет стоять на страже. Он нашел то, ради чего стоит жить. И он не отдаст это ни за какие блага в мире.