Спроси у папы

Одиннадцать вечера. Улицы Петербурга были уже не такими оживленными, но еще не полностью вымерли. Огни ночных вывесок отражались в мокром асфальте после недавнего дождика. Даня стоял, прислонившись к холодному борту своей «Теслы», припаркованной в темном переулке напротив невзрачного бара «У Гаврилыча». Он не заходил внутрь. Мысль о том, чтобы увидеть ее в этом качестве — уставшей официантки среди пьяного шторма, — была для него невыносима.

Он ждал. Часы на телефоне показывали 23:07, когда дверь бара отворилась, выпустив наружу порцию громкой музыки и пару посетителей. А следом за ними вышла она.

Диана. Она шла, опустив голову, засунув руки в карманы легкого осеннего пальто. Ее плечи были ссутулены под тяжестью не просто рабочего дня, а, казалось, всей прожитой жизни. Шаги ее были быстрыми и уставшими, отчеканенными на этом маршруте до автоматизма. Она не замечала ничего вокруг, погруженная в свои мысли.

Даня оттолкнулся от машины. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Диана! — окликнул он, и его голос прозвучал хрипло в ночной тишине.

Она замерла, как вкопанная. Плечи ее напряглись. Медленно, очень медленно она повернулась. При свете уличного фонаря он увидел ее лицо — бледное, с синяками под глазами, с размазанной тушью, которую она, видимо, в спешке не успела как следует стереть. В ее взгляде не было удивления. Была лишь бесконечная, леденящая усталость.

Он подошел к ней, закрывая собой холодный ветерок, дувший со стороны Невы. Не говоря ни слова, не думая о последствиях, он просто обнял ее. Обнял так, как не делал этого никогда — крепко, отчаянно, пряча лицо в ее волосах, которые пахли теперь не только домом и сыном, но и сигаретным дымом и дешевым пивом.

— Спасибо, — прошептал он, и его голос дрожал. — Спасибо за сына.

Она не ответила. Секунду, две, она стояла недвижимо, словно изваяние. Потом ее руки, все еще засунутые в карманы, напряглись, и она сильным, резким движением вышла из его объятий. Ее глаза, теперь сухие и горящие, впились в него.

— Это, — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель, словно пуля, — спасибо тебе. За сына. В твоей «виртуальной» и никчемной жизни — он, лучшее и самое светлое, что существует. Единственное настоящее.

Даня отшатнулся, словно от пощечины.
— Зачем ты так? — тихо спросил он. — Мне жаль... Я понимаю, что...

— Ты ничего не понимаешь! — ее голос сорвался на крик, резкий, истеричный, вырвавшийся наружу после долгих лет сдержанности. Прохожий парень на другой стороне улицы обернулся. — Ты понимаешь, что значит в три часа ночи сидеть с учебниками, потому что днем работа, а вечером — ребенок? Понимаешь, как это — считать каждую копейку, отказывая себе в новой кофточке, чтобы купить ему ту самую краску, о которой он мечтал? Понимаешь, как это — слышать в садике: «А где твой папа? Он что, на небе?» И видеть его глаза? Его глаза, Даня! Твои глаза!

Она кричала, и слезы, наконец, хлынули из ее глаз, смывая остатки туши и гримасу боли. Она не пыталась их сдерживать.

— Я одна! Слышишь! Одна тащила все это! Годы! А ты... ты в это время играл в свои игрушки, пел свои песенки и, небось, даже не вспомнил о нас ни разу! А теперь приехал на белом коне, с машинками и тортами, и думаешь, что одно «прости» все исправит? Нет! Ничего не исправит! Пять лет не вернешь! Мои слезы не вернешь! Его обиду не вернешь!

Она стояла, вся дрожа, сжимая кулаки, и рыдала. Это были не тихие девичьи слезы, а рыдания выдохшейся, измученной женщины, выплеснувшей наружу всю свою накопленную ярость и отчаяние.

Даня слушал. Он не перебивал, не пытался оправдаться. Он просто стоял и принимал этот ураган. Каждое ее слово было правдой. Горькой, неудобной, но правдой.

Когда ее истерика пошла на спад, сменившись глухими, надрывными всхлипами, он тихо сказал:
— Поехали. Я отвезу тебя домой. За тебя, наверное, Тим волнуется.

Она хотела отказаться. Сказать что-то резкое, отвернуться и уйти своей дорогой, как делала это тысячи раз. Но в ее промокшей, уставшей голове всплыл образ. Образ сына, который, возможно, еще не спит, ждет ее сказку на ночь, ворочается в кровати и прислушивается к шагам на лестнице. Холодный расчет материнского долга перевесил ее личную обиду.

Она молча, с пораженным видом, кивнула.

Он открыл перед ней дверь машины. Она скользнула на кожаном сиденье, отодвинулась к самому окну и уставилась в темноту за стеклом. Салон пах дорогой кожей  и его парфюмом — ароматом чужой, роскошной жизни.

Вся дорога до дома прошла в оглушительной тишине. Он не включал музыку. Она не проронила ни слова. Он чувствовал исходящее от нее напряжение, как физический барьер.

Он подъехал к ее дому. Она тут же, не дожидаясь, пока он заглушит двигатель, дернула ручку двери и выпорхнула наружу, как птица из клетки. Не оглядываясь, не сказав «спасибо» или «прощай», она пулей помчалась к подъезду, ее каблуки отчаянно цокали по мокрому асфальту.

Даня сидел и смотрел, как ее силуэт растворяется в темноте подъезда. Он чувствовал себя абсолютно разбитым.

Диана, задыхаясь, поднялась на свой этаж. Руки у нее так тряслись, что она с трудом вставила ключ в замочную скважину. Войдя в квартиру, она прислонилась к закрытой двери, закрыла глаза и выдохнула. Потом провела руками по лицу, смахивая предательские слезы.

Тишина. Тетя Ира, видимо, уже спала. Она скинула пальто, потом платье, под которым была ее рабочая униформа. Все это пахло баром. Она с отвращением бросила вещи в корзину для белья.

Потом, уже в пижаме, она на цыпочках зашла в комнату к сыну. Тимофей спал. Он лежал на боку, прижав к щеке потрепанную книжку сказок. Его дыхание было ровным и безмятежным. На его лице застыла улыбка — возможно, ему снилась сегодняшняя прогулка.

Она наклонилась и поцеловала его в щечку, ощущая под губами шелковистость его кожи. Это был ее якорь. Ее единственная причина держаться все эти годы.

Она умылась ледяной водой, пытаясь смыть и следы слез, и остатки рабочего дня. Потом села за стол, где были аккуратно разложены ее учебники и конспекты. Сессия не ждала. Нужно было готовиться к экзамену.

Но сосредоточиться было невозможно. Перед глазами стояло его лицо — растерянное, виноватое. Его объятия, такие неожиданные и такие желанные, даже сквозь всю ее злость. Его слова: «Спасибо за сына».

Она взяла ручку, попыталась что-то написать, но буквы расплывались. Она сжала перо так, что оно чуть не сломалось. И снова, тихо, беззвучно, опустив голову на раскрытый учебник, она заплакала. Не от ярости, как на улице. А от беспомощности, усталости и от страшной, непрошеной надежды, которая, вопреки всему, начинала теплиться в глубине ее израненного сердца.