Спроси у папы

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь редкие осенние облака, казался Дане самым ярким, что он видел в жизни. Он шел по асфальтовой дорожке парка, крепко держа за руку Тимофея. Маленькая, теплая ладонь доверчиво лежала в его большой, и это простое ощущение вызывало в нем вихрь противоречивых чувств — восторг, вину, невероятную нежность и панический страх сделать что-нибудь не так.

Тимофей, напротив, был воплощением беззаботности. Он трещал без остановки, показывая пальцем на все подряд.
— Смотри, пап, белочка! А вон там качели, самые высокие! А давай купим сладкую вату? Мама редко разрешает, говорит, зубы испортятся.

— Купим, — немедленно согласился Даня, чувствуя себя волшебником, способным исполнять любые желания. Он вел себя как новоиспеченный миллионер, скупающий всю радость мира для своего ребенка, чтобы хоть как-то компенсировать пять лет пустоты.

Они подошли к ларьку с розовой, воздушной ватой. Пока Даня платил, Тимофей пританцовывал на месте от нетерпения. Получив в руки огромное, липкое облако, он укусил его, зажмурился от удовольствия, а потом поднял на отца свои сияющие глаза.
— Пап, сфоткай меня! Как мама! Чтобы потом посмотреть!

Даня достал телефон. Он привык к тому, что его постоянно фотографируют, но сам он редко делал снимки. Теперь же он присел на корточки, ловя в объектив засахаренное, счастливое лицо сына. Он сделал несколько кадров, и в этот момент его сердце сжалось от щемящей боли. Он пропустил тысячи таких моментов.

Пока они шли дальше, Тимофей, выпачкавшийся в сахаре, доверчиво вложил свою липкую руку в Данину. Они шли так, смеясь над какой-то шуткой, когда к ним приблизилась группа девушек-подростков. Даня инстинктивно напрягся, готовый к вторжению в их хрупкий мир.

— Ой, боже! Кашин? — одна из них визгнула. — Реально ты! Можно с тобой сфоткаться?

Даня хотел было вежливо отказаться, как вдруг Тимофей, не вынимая руки из его ладони, улыбнулся девушкам и спросил с искренним детским любопытством:
— А почему вы фотографируетесь с моим папой? Я знаю, что он крутой, но не знал, что настолько.

Девушки захихикали. Даня почувствовал, как по его шее разливается краска. Он робко улыбнулся.
— Потом все объясню, сынок, — тихо пообещал он и, повернувшись к поклонницам, кивнул. — Быстро, девчата, у нас дела.

Он сфотографировался на пару телефонов, стараясь поскорее закончить, а потом, кивнув на прощание, потащил Тимофея дальше.
— Пап, а ты знаменитый? — не унимался мальчик.
— Ну, некоторые люди знают меня, да, — уклончиво ответил Даня.
— Круто! — заключил Тимофей, и, казалось, этот факт его лишь обрадовал.

Следующей остановкой стала пиццерия. Но не простая, а та самая, «с роботами», как объяснил Тимофей. Внутри царил шум и гам. Мигали разноцветные гирлянды, а на небольшой сцене аниматронные медведи в ковбойских шляпах хрипло пели кантри-песни и механически двигались.

Тимофей замер у входа, его глаза стали размером с блюдца.
— Мы тут будем есть? — прошептал он, не веря своему счастью. — Мама говорит, что тут очень дорого. И что пицца — это вредно. Мы тут редко бываем. Только на самый-самый день рождения.

Каждое его слово было ударом для Дани. Пока он заказывал себе стейки из мраморной говядины и выбирал вино, его сын считал поход в пиццерию событием года. Пока он тратил тысячи на бессмысленные гаджеты, Диана считала копейки, чтобы прокормить их ребенка.

— Сегодня можно, — сказал Даня, с трудом выдавливая из себя улыбку. — Закажем самую большую пиццу? И колу?

Тимофей кивнул так энергично, что казалось, его голова вот-вот оторвется. Они сели за столик, и Даня наблюдал, как его сын, завороженный, смотрит на поющих медведей, а потом с упоением ест кусок пепперони, обжигаясь и задувая. Это было простое, детское счастье, и Даня чувствовал себя одновременно его источником и недостойным его.

После пиццерии они поехали на пруд. Даня купил в киоске пакет специального корма, и Тимофей с визгом принялся кидать зерна толпке наглых уток. Он комментировал каждое их движение, давал им имена и строго-настрого запрещал самой маленькой уточке отнимать еду у других.

— Эта — главная, она как мама, всех строит, — объяснял он, и Дани снова стало не по себе.

Он смотрел на этого маленького человечка с его бездонными глазами, на его неподдельную радость от таких простых вещей, и понимал, что все его хиты, гонорары и толпы фанатов — ничто. Абсолютное ничто. Вот оно, настоящее богатство. Вот она, жизнь. И он добровольно лишил себя этого на пять долгих лет.

Время летело неумолимо. Сквозь облака пробивались первые признаки вечерних сумерек. Даня посмотрел на часы — без пятнадцати восемь. Сердце упало. Ему не хотелось отпускать этот день.

Он привез Тимофея домой, к подъезду той самой серой пятиэтажки. Его ладонь вспотела, когда он вел сына по знакомой лестнице.

Дверь им открыла тетя Ира. Она окинула их обоих внимательным взглядом. Тимофей сиял, его одежда была в следах сладкой ваты и утиного корма.
— Мы не опоздали! — радостно доложил он.

— Молодцы, что не опоздали, — строго сказала старушка, но в уголках ее глаз заплясали морщинки — знак улыбки. — Иди, мой руки, сахарок. И переодевайся.

Тимофей послушно рванул в ванную. Даня остался стоять в прихожей, чувствуя себя не в своей тарелке.
— Ну, я, пожалуй, пойду... — начал он.

Тетя Ира остановила его жестом.
— Погоди, герой. — Она внимательно посмотрела на него. — Ты молодец. Решился так быстро. Не каждый на такое способен. День прошел хорошо?

— Да, — искренне ответил Даня. — Очень.

— Вижу по нему, — кивнула она в сторону коридора. — Но ее-то пойми. Ты ее... — она поискала слово, — растоптал. Тогда. Она годами одна, как скала, против всего мира. А ты взял и в один день этот мир перевернул. Дай ей время. Она не железная.

Даня молча кивнул. Ему было нечего возразить.
— Хорошо, — прошептал он. Потом, собравшись с духом, робко спросил: — А где... где она работает? Диана?

Тетя Ира вздохнула.
— В баре одном. «У Гаврилыча». Неподалеку. До одиннадцати.

«Бар». Даня представил ее, уставшую, разливающую пиво веселящейся толпе, и ему снова стало горько. Он кивнул, поблагодарил и уже хотел уйти, как из комнаты выскочил переодетый Тимофей.

— Пап! — мальчик подбежал к нему и обнял за ноги. — Спасибо за сегодня. Это был лучший день!

Даня присел, чтобы быть с ним на одном уровне, и обнял его.
— Это тебе спасибо, сынок.

Тимофей отступил на шаг, и его лицо стало вдруг серьезным.
— Пап, а у меня скоро утренник в детском саду. И там пап тоже приглашают. Ты же придешь? — в его голосе прозвучала мольба, смешанная со страхом. — А то все с папами... и смеются, что я всегда только с мамой..

Эти слова пронзили Даню острее любого ножа. Он видел в этих глазах не просто желание, а потребность. Потребность быть как все, иметь защиту, иметь отца.
Боль, острая и жгучая, сдавила ему горло. Он видел перед собой не просто своего сына, а маленького мальчика, который годами отвечал на вопросы и, возможно, терпел насмешки, потому что у него не было папы. И этот папа был ему нужен не где-то там, в абстрактном будущем, а вот прямо сейчас, на утреннике.

Он положил руку на плечо сына, стараясь говорить как можно увереннее, сквозь ком в горле.
— Да, Тимофей. Я обязательно приду. Я обещаю.

Глаза мальчика засияли с новой силой. Он кивнул, доверчивый и счастливый.
— До свидания, папа!

— До свидания, сынок.

Даня вышел на лестничную площадку. Дверь закрылась, оставив его одного в наступающих сумерках. Он спустился вниз, сел в свою роскошную, но такую ненужную сейчас машину и положил голову на руль. Он не плакал. Он просто сидел, ощущая тяжесть на сердце, которую не могли снять никакие деньги и никакая слава. Но вместе с тяжестью была и решимость. Он дал слово. И впервые за долгие годы это слово, данное пятилетнему мальчику, значило для него больше всех контрактов мира вместе взятых.