Воскресное утро
Тишина в комнате была звенящей, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Дани и тиканьем часов в коридоре. Он сидел, все еще крепко прижимая к себе Тимофея, как будто боялся, что мальчик растворится, стоит ему разжать объятия. Он плакал. Тихо, по-мужски, без рыданий, но слезы текли по его щекам сами, смывая слой цинизма и самовлюбленности, копившийся годами. Он обнимал свое упущенное, свою самую большую ошибку и свое самое великое чудо одновременно.
Тимофей сначала замер, удивленный такой бурной реакцией, но потом его маленькая ладонь погладила Данино плечо, словно он пытался его утешить.
— Не грусти, папа, — прошептал он, его голосок звучал приглушенно, уткнувшись в куртку. — Мы же теперь вместе.
Эти слова заставили Данино сердце сжаться еще сильнее. Он кивнул, не в силах выговорить ни слова, и лишь сильнее прижал сына к груди.
Именно в этот момент его взгляд поднялся и встретился с взглядом Дианы. Она все так же стояла в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдала за ними. Ее лицо было бледным, а в глазах бушевала целая буря противоречивых эмоций: гнев, боль, страх, и... что-то еще, что-то неуловимое, похожее на жалость или понимание.
Тимофей, почувствовав, что напряжение спало, наконец оторвался от отца. Его взгляд переметнулся на маму. Он увидел ее неподвижную фигуру и нахмурился.
— Мам, а ты чего стоишь? — звонко спросил он, нарушая тишину. — Тебя тоже обнимаем!
Простая, детская логика разрядила атмосферу, как громоотвод. Диана вздрогнула, словно очнувшись ото сна. Она посмотрела на сияющее лицо сына, на его протянутые ручки, приглашающие ее в их только что образовавшийся круг, и не смогла удержаться. Уголки ее губ дрогнули и потянулись вверх, складываясь в мягкую, усталую, но настоящую улыбку.
— Конечно, обнимите, — тихо сказала она, делая шаг вперед.
Тимофей радостно подпрыгнул и, схватив ее за руку, притянул к ним. Диана оказалась в полушаге от Дани, и на секунду их взгляды снова встретились — растерянный и влажный у него, настороженный и глубокий у нее. Она не обняла его, лишь позволила сыну прижать ее руку к его и Даниной груди, создав неловкий, но трогательный круг.
— Но сейчас, — Диана первой опомнилась, мягко высвобождая свою руку, — мы все пойдем пить чай. А то торт стоит, а мы его не едим.
Она развернулась и вышла в коридор, ее шаги прозвучали увереннее, чем несколько минут назад.
Даня, все еще сидя на полу, с трудом пришел в себя. Он вытер лицо рукавом худи, чувствуя себя одновременно опустошенным и очищенным. Тимофей уже тащил его за руку.
— Пап, пошли! На кухне у тети Иры всегда вкусный чай, она с вареньем делает!
Кухня оказалась такой же маленькой и уютной, как и вся квартира. За столом, покрытой скатертью с вышитыми петухами, сидела та самая пожилая женщина. Она смотрела на Даню внимательно, но без явной враждебности.
— Это тетя Ира, — представила Диана, разливая чай по кружкам. — Мы у нее живем.
— Здравствуйте, — хрипло проговорил Даня, чувствуя себя школьником, вызванным к директору.
— Здравствуй, здравствуй, — кивнула та, и в ее глазах мелькнула искорка. — Присаживайся, герой. Вижу, нервы тебе щекочет.
Даня смущенно опустился на стул. Тимофей тут же вскарабкался на соседний и придвинулся к нему вплотную.
— Я буду сидеть рядом с папой, — объявил он, как непреложный факт. — Мы с ним многое потеряли. Надо наверстывать.
Даня сглотнул. Простота, с которой его сын озвучивал эту страшную истину, снова заставила его внутренне содрогнуться. Он взял свою кружку — простую, белую, без всяких дизайнерских изысков — и почувствовал ее теплоту.
Диана села напротив. Неприступная крепость, которой она была утром, дала трещину. Она сидела, обхватив свою кружку руками, и смотрела в окно, избегая его взгляда.
Неловкое молчание нарушил Тимофей. Он с упоением принялся рассказывать отцу о чем-то, что произошло в садике на прошлой неделе, о новой серии любимого мультфильма, о том, как он с мамой лепил пельмени и у него получился «пельмень-великан». Даня слушал, кивал, изредка задавая неуверенные вопросы, и понемногу лед в его душе начинал таять. Это был самый обычный, бытовой разговор, но для него он значил больше, чем любое интервью или награда.
Тетя Ира, допив свой чай, поднялась.
— Ну, я пойду, полежу немного, — сказала она и, проходя мимо Дианы, многозначительно положила руку ей на плечо. — Все будет хорошо, детка.
Диана лишь кивнула, не глядя на нее.
Чаепитие продолжалось еще минут двадцать. Они говорили ни о чем и обо всем сразу. О погоде, о том, какой вкусный торт, о рисунках Тимки. Главное — не поднимали прошлого. Это было хрупкое, зыбкое перемирие.
Наконец, Диана взглянула на часы и вздохнула.
— Мне пора на работу, — сказала она, поднимаясь. — Тим, иди, собери игрушки в комнате.
Она вышла в коридор, и Даня, почувствовав негласный сигнал, последовал за ней.
В прихожей атмосфера снова стала напряженной. Диана, надевая пальто, не смотрела на него.
— Тебе тоже пора, — сказала она прямо, но без утренней резкости.
Даня заерзал на месте.
— А Тимоше сегодня в детский сад? — спросил он, чтобы просто что-то сказать.
Диана выгнула бровь, застегивая пуговицы.
— Какой детский сад? Сегодня воскресенье, Даня.
Он почувствовал, как краснеет. Конечно. Он так отвык от обычного ритма жизни, что потерял счет дням.
— А... понятно.
Он видел, что она собирается открыть дверь и выпроводить его. И тут из него вырвалось то, о чем он даже не думал секунду назад, но что теперь казалось единственно верным.
— Диана... — он произнес ее имя так, как не произносил много лет. — Можно я... я возьму его погулять? В парк, там... стрелялки поиграть, я не знаю... Куда он захочет...
Диана замерла с рукой на дверной ручке. Она медленно повернулась к нему. Ее лицо снова стало жестким.
— Дань, знаешь что... — начало она, и он уже услышал в ее голосе заготовленный отказ. Она боялась. Боялась отпустить сына с этим почти незнакомым человеком, несмотря на генетическое сходство.
Но в этот момент в дверном проеме своей комнаты появилась тетя Ира. Она не сказала ни слова. Просто посмотрела на Диану и медленно, ободряюще кивнула.
Диана заколебалась. Она видела доверчивые глаза сына, выглядывающего из комнаты. Видела потерянное, умоляющее лицо Дани. Чувствовала поддержку тети Иры. Ее материнский инстинкт кричал: «Нет! Опасно!», но ее разум шептал: «Ради него. Попробуй».
Она закрыла глаза на секунду и выдохнула.
— Хорошо, — сдалась она, и это слово далось ей с огромным трудом. — Иди тогда, скажи ему об этом. Он у себя в комнате. И... одевайтесь. Он тебе покажет, где его вещи лежат.
Она не стала ждать его ответа, повернулась и быстрыми шагами направилась в ванную, чтобы поправить макияж. Ей нужно было пространство, чтобы прийти в себя.
Даня, не веря своему счастью, вернулся в комнату к Тимофею.
— Тимош, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее. — Хочешь, сходим погуляем? В парк?
Глаза мальчика загорелись, как два маленьких солнца.
— Правда? С тобой? Ура-а-а! — он подпрыгнул на месте и тут же бросился к шкафу. — Я надену свои синие джинсы! И шапку с помпоном! Пап, помогай!
Диана, выходя из ванной, уже собранная и готовая к работе, заглянула в комнату. Она видела, как Даня, неуклюже стоя на коленях, пытается застегнуть сыну сложную застежку на куртке, а Тимофей трещит без остановки, рассказывая, куда они пойдут и что будут делать. Картина была настолько обыденной и в то же время невероятной, что у нее снова защемило сердце.
Она подошла к ним, поправила воротник на куртке сына и строго посмотрела на Даню.
— Но ровно в восемь вечера - вы - дома , — сказала она, и в ее голосе снова зазвучала сталь. — Ни минутой позже. Я позвоню тете Ире, и спрошу у нее, который час. Понял?
— Понял, — тут же ответил Даня, чувствуя себя снова тем самым юным пацаном, который дает зарок. — Ровно в восемь. Я слово даю.
— Хорошо, — Диана наклонилась, поцеловала Тимофея в макушку. — Слушайся... папу. И не убегай далеко.
Она бросила последний, непрочитаемый взгляд на Даню и вышла из квартиры, закрыв за собой дверь.
Тимофей тут же схватил отца за руку.
— Пошли, пап! Я тебе покажу лучшую горку в нашем дворе!
Даня позволил сыну тащить себя за собой. Он вышел на лестничную площадку, и дверь захлопнулась, оставив его один на один с самым страшным и самым прекрасным испытанием в его жизни — целым днем отцовства. У него не было ни плана, ни опыта, ни малейшего понятия, что делать. Но у него было твердое намерение и маленькая, теплая рука, доверчиво лежавшая в его ладони. И это было главнее всего на свете.