Порог
Шаг за порог был похож на пересечение невидимой границы между двумя вселенными. Одна — шумная, быстрая, полная глянца и фальшивого блеска — осталась за спиной, за той самой дверью. Другая — тихая, настоящая, пропахшая жизнью — приняла его в свои объятия.
Первое, что ударило в нос, — это запах. Не дорогого парфюма или свежего кофе, как в его лофте. Здесь пахло воском для мебели, вареной сгущенкой из торта, который он принес, и безошибочно узнаваемым, сладковатым ароматом детства — где-то вперемешку с акварельными красками, яблоками и свежим бельем.
Даня застыл в тесной прихожей, чувствуя себя Гулливером в стране лилипутов. Вешалка, ломящаяся от пальто и курток, тумбочка с кучей ключей и детскими варежками, коврик с веселым жирафом. Каждая деталь кричала о жизни, о буднях, о настоящем, непарадном быте.
— Пап, давай в мою комнату! Я тебе всё покажу! — Тимка, не отпуская его руку, тянул его вперед, в узкий коридор.
Даня бросил взгляд на Диану. Она стояла, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Ее лицо было маской, но по напряженной линии губ и влажному блеску глаз он видел, какая буря бушует у нее внутри. Она молча кивнула в сторону коридора, давая неохотное разрешение.
Его повели мимо полуоткрытой двери на кухню. Краем глаза он успел заметить старенькую, седую женщину в халате, сидящую за столом с чашкой чая. Она смотрела на него не то с осуждением, не то с любопытством. Потом дверь на кухню прикрылась, и он услышал сдержанный, шипящий шепот Дианы.
Он сделал шаг в комнату сына. И сердце его остановилось.
Комната была маленькой, но в ней царил уютный, творческий хаос. Солнечный свет, пробивавшийся через кружевную занавеску, золотил все вокруг. Стеллаж, забитый книгами и коробками, стол, заваленный карандашами, фломастерами и альбомами для рисования. Над кроватью висел самодельный мобиль из бумажных самолетиков. На стенах — десятки, сотни рисунков. Не просто каракули, а уже вполне осмысленные работы: синий кит в океане, рыжий кот, похожий на самого Тиму, ракета, устремленная к звездам, семья из трех человек — мама, малыш и... место для третьего было оставлено пустым.
Это был его мир. Мир его сына. И в нем не было ни единой его, Даниной, частички. До сегодняшнего дня.
— Это моя кровать, а это мой стол, где я рисую, — торжественно комментировал Тимофей, водя его по комнате. — А это Степашка, он со мной спит, — мальчик схватил с подушки потрепанного плюшевого зайца и на секунду прижал к себе.
Даня стоял посреди этой комнаты, сжимая в руке коробку с машинкой, и чувствовал себя чужим, грубым великаном, ворвавшимся в хрустальный дворец. Он был здесь незваным гостем. Призраком, явившимся из ниоткуда.
В это время на кухне разворачивалась своя драма.
Диана, дрожащими руками наливая себе чай, стояла спиной к тете Ире. Голос ее срывался на шепот, полный отчаяния и ярости.
— Я не знаю, что делать, тетя Ира... Он просто явился. В восемь утра! С цветами, с тортом... Смотри, какой цирк! — она с силой поставила чайник на стол, так что тот звякнул. — И этот взгляд... этот потерянный взгляд. Как будто он не сам все это устроил!
Тетя Ира отхлебнула чаю, ее мудрые, навыкате глаза внимательно изучали взволнованную девушку.
— Успокойся, детка, — сказала она мягко. — Выпей чаю. Сердце-то у тебя сейчас колотится, как птичка в клетке.
— Какое уж тут спокойствие! — выдохнула Диана, садясь на стул и закрывая лицо ладонями. — Ты видела, как Тимка на него посмотрел? Как он к нему прилип? Он ждал этого всю свою жизнь, даже не зная, кого ждет. А этот... этот негодяй просто является и получает все на блюдечке! Пять лет его не было! Пять лет я одна...
Ее голос пресекся, она сглотнула комок в горле, не позволяя слезам прорваться.
— Он не был, — согласилась тетя Ира, поглаживая ее по руке свою старческую, в коричневых пятнах, ладонь. — Это факт. Его не винить не получится. Но, Дианушка, посмотри с другой стороны. Мальчишке-то папа нужен. Не какой-то там абстрактный, а настоящий. Живой. Ты сама говорила, как он в садике на других пап смотрит.
— Но я боюсь! — прошептала Диана, и в ее глазах читался настоящий ужас. — А если он снова... если ему наскучит? Если он сделает Тимке больно? Я этого не переживу. Я его убью.
— Никто ничего не знает, — философски заметила старушка. — Может, человек и правда прозрел. Случается такое. Отцовство — штука сильная, меняет даже самых отпетых. Ты дала ему шанс зайти. Дай теперь и себе шанс... просто понаблюдать. Не как обиженная женщина, а как мать. Ради сына. Если что — мы его за порог. А пока... пусть пообщаются. Мальчик счастлив. Разве не ради этого мы все стараемся?
Диана ничего не ответила, лишь сжала свою чашку так, что костяшки пальцев побелели. Она прислушивалась к доносящимся из комнаты голосам.
В комнате тем временем царила своя атмосфера. Тимофей усадил Даню на свой детский стульчик, а сам устроился на кровати, поджав под себя ноги. Он внимательно, с серьезным видом разглядывал мужчину, сидящего перед ним. Тишина стала звенящей.
— Так... — наконец сказал мальчик, склонив голову набок. — Ты, получается, мой папа?
Вопрос, простой и прямой, как удар копья, пронзил Даню насквозь. Он сглотнул, чувствуя, как горло перехватывает. Он видел в этих глазах не просто любопытство. Там была надежда. Огромная, вселенская надежда, которую он боялся раздавить одним неверным словом.
— Да, — тихо, почти робко, выдохнул он. — Получается, что я.
Тимофей кивнул, словно получил важное, но ожидаемое подтверждение.
— А где ты был? — последовал следующий логичный вопрос.
Даня почувствовал, как по спине бегут мурашки. Как объяснить пятилетнему ребенку всю сложность взрослого малодушия, эгоизма и ошибок?
— Я... я был далеко, — начал он, подбирая слова. — И я был очень глуп. Я не знал, что у меня есть такой замечательный сын. Если бы я знал... я бы примчался к тебе сразу же.
— Как на машине? — уточнил Тимка, показывая на коробку, которую Даня все еще держал в руках.
— Да, — улыбнулся Даня, чувствуя неловкость. — Как на самой быстрой машине. Вот... это тебе.
Он протянул коробку. Тимофей с интересом принял ее, его пальчики старательно разорвали скотч. Он открыл крышку, и его глаза расширились при виде ярко-красной, блестящей машинки Ferrari. Он молча достал ее, повертел в руках, рассмотрел колеса, фары.
— Крутая, — констатировал он, но без того восторга, на который рассчитывал Даня. Мальчик положил машинку на кровать рядом с собой и посмотрел на отца своими пронзительными глазами. — Ну, вообще-то... я больше люблю музыку. И рисовать. Но все равно спасибо. Она очень красивая.
Даня почувствовал, как его щеки заливает краска. Он снова облажался. Он принес то, что считал нужным, что навязала ему реклама и его собственное виноватое сознание, даже не попытавшись узнать, что любит его сын. Он был полным профаном в жизни этого мальчика.
— Покажешь мне свои рисунки? — поспешил исправиться Даня, кивнув на стопку альбомов на столе.
Лицо Тимофея озарилось настоящей, искренней радостью.
— Да! — воскликнул он и, схватив самый потрепанный альбом, устроился рядом с Даней, прижавшись к его боку. — Это мой самый главный альбом. Смотри, это мы с мамой в парке. А это — наш дом, но я нарисовал ему розовую крышу, потому что скучно, когда серая. А это — кит. Он поет грустные песни, и поэтому у него такие большие глаза. А это... — он перелистнул страницу и указал на рисунок, где был изображен человек с гитарой. Фигура была нарисована неуверенно, но гитара прорисована с особой тщательностью. — Это музыкант. Он играет на гитаре самую красивую музыку на свете.
Даня смотрел на рисунок, и в горле снова встал ком. Это же он. Пусть абстрактный, пусть неосознанный, но он был в мире его сына. В образе музыканта с гитарой.
Тимофей листал альбом, напевая себе под нос какую-то мелодию, и вдруг резко замолк. Он поднял на Даню взгляд, и в его глазах вспыхнула новая идея.
— Папа! — сказал он, перебивая сам себя. — А послушай, как я пою!
Не дожидаясь ответа, он соскочил с кровати, подтащил к середине комнаты свой стульчик, вскарабкался на него, как на сцену, откашлялся с преувеличенно важным видом и принял позу артиста.
Диана, стоявшая в дверях и молча наблюдающая за этой сценой, сделала движение, чтобы вмешаться, но что-то удержало ее. Она замерла, прислушиваясь.
Тимофей закрыл глаза, сделал глубокий вдох и запел. Это была та самая детская песенка про дружбу, что он пел на дне рождения. Но сейчас он пел ее не для гостей, а для одного-единственного человека. Его чистый, звонкий голосок, еще неуверенный, но уже несущий в себе удивительную эмоцию, заполнил всю комнату. Он выводил рулады, вставлял свои собственные пассажи, и снова, как тогда, в мелодии проскальзывали те самые, знакомые Дане до боли, ритмические рисунки и интонации. Это была его музыка. Музыка, которую он сочинял, переложенная на детский, наивный лад. Его ДНК, проступавшая в голосе его сына.
Даня сидел и смотрел на него. Он видел, как сосредоточенно сдвинуты брови мальчика, как он вкладывает всю душу в этот незамысловатый мотив. Он видел его маленькие руки, сжимающие невидимый микрофон, и его собственную, вылитую в миниатюре, улыбку на этих губах.
И в этот момент что-то в нем перевернулось. Окончательно и бесповоротно.
Все его достижения, все его хиты, все эти огни сцены и толпы фанатов — все это померкло, стало серым и незначительным перед этим маленьким человечком на стульчике, поющим ему, своему отцу, простую детскую песенку.
Вот оно. Настоящее. Не придуманное, не проданное, не спродюсированное. Вот оно — его кровь, его плоть, его продолжение. Его сын.
Он не слышал больше ни слов, ни мелодии. Он слышал только биение своего сердца, которое, казалось, сейчас разорвется от переполнявшей его боли и счастья. Боль — от осознания пяти потерянных лет. Счастье — от того, что он все-таки здесь. Что он видит это. Слышит это.
Он упустил его первые шаги, первое слово, первый зуб. Он упустил тысячи таких вот утренних песенок и вечерних сказок. Он упустил возможность быть рядом, когда тот болел или боялся темноты.
Тимофей закончил петь, скомандовал сам себе «Быыыыс!» и с триумфом спрыгнул со стула.
— Ну как? — спросил он, сияя и запыхавшись.
Даня не смог ответить. Он не мог вымолвить ни слова. Он лишь протянул руки, и мальчик, не раздумывая, бросился в его объятия. Даня прижал его к себе, ощутив, как то маленькое, теплое тельце доверчиво уткнулось ему в плечо. Он закрыл глаза, вдыхая запах его волос, чувствуя, как по его щекам катятся горячие, беззвучные слезы. Он плакал. Тихо, отчаянно, без стыда.
Он обнимал свое счастье. И понимал, что все, что было до этого момента, — всего лишь прелюдия. Истинная жизнь, со всей ее болью, радостью и ответственностью, началась для него только сейчас, в этой маленькой комнате, заваленной рисунками, в объятиях своего сына.
Диана, все так же стоявшая в дверях, видела эти слезы. Видела, как сгорбилась его спина, как дрожали его плечи. И что-то в ее собственном, окаменевшем сердце, дрогнуло. Впервые за много лет она увидела не самоуверенного Данилу Кашина, звезду эстрады, а просто человека. Сломленного и растерянного. И в этом зрелище была странная, пугающая надежда.