Первый шаг
Солнечный свет, резкий и бескомпромиссный, ворвался в спальню, заставив Данины веки судорожно дрогнуть. Он не спал. Не в смысле «плохо спал» — он не сомкнул глаз вообще. Всю ночь он провел в одном и том же положении — сидя на полу у панорамного окна, уставившись в ночной Питер, который медленно и неумолимо сменялся утренним.
Внутри была выжженная пустыня. Мысли, еще вчера такие стремительные и четкие, теперь были похожи на обугленные обломки, беспорядочно плавающие в смоляном озере вины и осознания. Сын. Тимофей. Пять лет. Эти слова бились в висках навязчивым, болезненным ритмом.
Он не мог так просто оставаться в этой пустоте. Он не имел на это права. Ему нужно было двигаться, действовать, что-то делать. Но что? Искать ее? Как? Соцсети? Он уже пытался — ее профили были либо удалены, либо надежно скрыты. Частный детектив? Это потребовало бы времени, а каждая секунда ожидания казалась ему предательством.
И тогда, сквозь мутную пелену отчаяния, в его памяти всплыло лицо. Не Дианы, а другой девушки. Кати. Их общей с Дианой подруги, с которой они иногда пересекались в той самой, прошлой жизни. Милой, болтливой, немного взбалмошной Кати, которая тогда работала баристой в кофейне у метро и мечтала стать художницей. Он смутно помнил, что они с Дианой поддерживали дружбу.
Рука сама потянулась к телефону. Пальцы, одеревеневшие от бессонницы, с трудом нашли нужное приложение. Он не был уверен, что номер сохранился. Прошло ведь... Господи, целая вечность.
Но номер нашелся. С пометкой «Катя, кофейня». Он замер, вдруг осознав весь ужас затеи. Что он скажет? «Привет, помнишь меня, парня, который твою лучшую подругу назвал временной и бросил? Так вот, где она?» Это звучало как безумие.
Но образ мальчика с его глазами был сильнее стыда. Он нажал кнопку вызова.
Гудки были короткими, нервными. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Алло? — голос был сонным, но узнаваемым.
— Катя? — его собственный голос прозвучал сипло и чуждо. — Это... Даня. Даня Кашин.
На той стороне повисла гнетущая пауза. Он буквально физически ощутил, как дружелюбие в голосе Кати сменилось ледяной сталью.
— А... Кашин. — Его фамилия прозвучала как обвинение. — Слушаю. Чего надо?
— Кать, прости, что рано... — он запнулся, чувствуя себя полным идиотом. — Я... мне нужно найти Диану. Ты не знаешь, где она сейчас? Живет в Питере?
Он услышал резкий, безрадостный смех.
— Опа-на. Проснулся, папаша? Прям как в плохом сериале. Только на пять лет опоздал. Не находишь?
Его сжало в тисках стыда и злости. Но он сглотнул. Язвительность Кати была заслуженной. Он это понимал даже сквозь собственную агонию.
— Катя, пожалуйста, не язви, — попросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, отчаянная мольба. — Я... я видел их вчера. Случайно. Я не знал. Клянусь, я не знал. Мне нужно... мне нужно просто поговорить. Один шанс. Просто дай мне адрес. Больше ничего не прошу.
Молчание на том конце провода затянулось. Он слышал ее ровное дыхание, представляя, как в ее голове борются злорадство, верность подруге и, возможно, капля жалости к нему.
— Ладно, черт с тобой, — наконец сдалась она, и ее голос смягчился на полтона. — Но, Кашин, предупреждаю. Если ты сделаешь ей больно снова, я лично приду и оторву тебе кое-что, чем ты, по-видимому, думаешь. Понял?
— Понял, — тут же ответил он, чувствуя, как камень сваливается с души. — Спасибо. Огромное спасибо, Катя.
Она продиктовала адрес где-то на Купчино, и он судорожно зарисовал его на обрывке бумаги. Еще одно «спасибо», и связь прервалась.
Он не помнил, как собрался, как выбежал из дома и сел в машину. Адрес горел в его мозгу, как навигационная звезда. Он рванул с места, выехал на трассу, и только когда городской пейзаж сменился серой лентой шоссе, до него дошла вся абсурдность ситуации.
Он едет к своему сыну. Впервые. С пустыми руками.
Мысль была настолько дурацкой, что он чуть не свернул на обочину. Нет, так нельзя. Он резко перестроился и съехал на ближайшей развязке. Время было около девяти утра, и город потихоньку просыпался.
Первой его остановкой стал цветочный магазин, только что открывшийся. Он, не раздумывая, указал на самый пышный и дорогой букет белых роз и альстромерий. «Для любимой», — машинально подумал он, и тут же содрогнулся от несоответствия. Нет. Это не для «любимой». Это... знак внимания. Жест. Попытка извиниться перед женщиной, которую он предал.
Потом была кондитерская. Он купил огромный, сложно украшенный торт, весь в машинках и самолетиках из мастики. Детский. Очевидно детский. Сердце сжалось от щемящей боли, когда он представлял, как мальчик — Тимофей — увидит его.
Но главным пунктом стал магазин игрушек. Он зашел внутрь и замер, чувствуя себя потерянным и беспомощным. Мир пятилетних мальчиков был для него терра инкогнита. Он слонялся между полками, уставленными конструкторами, куклами монстрами и оружием, пока его взгляд не упал на большую, яркую коробку. Внутри была машинка на радиоуправлении — не просто машинка, а точная копия гоночного болида Ferrari, масштаба 1:16. Самая большая, самая навороченная, с подсветкой и звуковыми эффектами. Та, о которой, наверное, мечтает любой мальчишка. Он схватил ее, не глядя на цену, и понес к кассе, чувствуя странное, смешное облегчение.
Теперь, с цветами, тортом и огромной коробкой в руках, он снова погрузился в машину и поехал по навигатору. С каждым поворотом, с каждым километром сердце его колотилось все сильнее. Эйфория от действия сменилась леденящим душу страхом. А если она его прогонит? Выгонит пинком под зад? И будет права. А если мальчик испугается? А если...
Он подъехал к указанному дому. Старая, серая пятиэтажка с облупившейся штукатуркой. Совсем не тот Питер, который он знал. Его Питер был из блестящего стекла и бетона, а ее — из кирпича и человеческих судеб. Он заглушил двигатель, несколько минут сидел, пытаясь унять дрожь в руках. Потом, собрав всю свою волю, вышел из машины.
Подъем на пятый этаж без лифта показался ему восхождением на Голгофу. Ноги наливались свинцом, с каждым шагом становилось все тяжелее дышать. Он боялся. Боялся так, как не боялся никогда — ни перед первым стримом на сотню тысяч зрителей, ни перед выходом на большую сцену.
Вот он стоит перед дверью под номером 42. Самая обычная деревянная дверь, с глазком и щитком с домофоном, который, судя по всему, не работал. За этой дверью — его прошлое, настоящее и, возможно, будущее. Он сделал глубокий, прерывистый вдох и постучал костяшками пальцев.
Внутри послышались шаги. Быстрые, легкие. Сердце у него ушло в пятки. Дверь открылась.
И он замер.
Перед ним стояла Диана. Но не та, собранная и холодная женщина с вчерашнего дня. Она была в короткой шелковой сорочке цвета слоновой кости, из-под которой выскользнула стройная, загорелая нога. Ее волосы, темные и непослушные, были сбиты на одну сторону, на щеках играл румянец сна, а в широко распахнутых глазах читалась не злость, а чистейшая, неподдельная ошарашенность. От нее пахло теплой постелью и чем-то сладким, детским — кремом или присыпкой. Она была до неприличия прекрасна и уязвима, и это зрелище перехватило у него дыхание сильнее любой брани.
Он видел, как по ее лицу пробежала целая гамма эмоций: изумление, испуг, гнев, и снова изумление. Она инстинктивно потянула полу сорочки, прикрываясь.
— Даня? — ее голос был хриплым от сна. — Что ты... Как ты нашел нас?
Он стоял, как истукан, сжимая в потных ладонях дурацкие цветы и коробку с машинкой. Торт он поставил на пол у своих ног.
— Прости, — выдохнул он, и это было единственное слово, которое его мозг смог выдать наружу. — Дай, пожалуйста... Мне с ним поговорить. Хоть минутку.
Ее лицо тут же окаменело. Барьер, разрушенный неожиданностью, снова воздвигся, став выше и неприступнее.
— Сейчас не время, — ее голос стал резким, металлическим. — Он еще спит. Иди отсюда. Я... я дам тебе номер, позвони днем. Или вечером. Обсудим.
— Диана, пожалуйста... — он попытался найти нужные слова, но его словарный запас, обычно такой богатый, оказался пуст. — Я просто хочу его увидеть.
— Я сказала, нет! — ее шепот стал шипящим, полным ярости. — Ты не имеешь права просто так врываться в нашу жизнь! Убирайся!
Он видел, как блеснули слезы на ее глазах — слезы гнева и беспомощности. Он понимал, что она права. Он вел себя как варвар. Но уйти сейчас, не увидев его, не убедившись, что это не мираж, — было выше его сил.
И в этот самый момент, когда напряжение достигло пика, из глубины квартиры донеслись быстрые, топочущие шаги. Легкие, как стук каблучков дятла.
— Мамочка, а кто пришел? — донесся звонкий, сонный голосок.
Диана замерла, ее глаза расширились от ужаса. — Тимоша, нет, иди в кровать!
Но было поздно. Из-за ее спины выскочил маленький, вертлявый комочек в пижаме с динозаврами. Его взгляд, еще мутный от сна, скользнул по незнакомому мужчине, потом по огромной коробке в его руках, и, наконец, упал на лицо. И загорелся.
Мальчик не сомневался ни секунды. Не было ни страха, ни недоверия. Была только чистая, детская, интуитивная радость.
— ПАПА! — выкрикнул он на всю лестничную клетку и, подскочив, вцепился в Данину ногу, обнимая его так, как будто боялся, что тот исчезнет.
Даня ахнул, почувствовав, как по его ноге разливается тепло. Он стоял, не в силах пошевелиться, боясь спугнуть это чудо. Его сын. Он обнимал его. Пахло от него молоком, сном и беззащитностью.
— Папа пришел! — продолжал трещать Тимофей, не отпуская его ногу. — Мама, не ругайся, пожалуйста, на папу! Я уже не сплю, честно-честно! Пусть он поговорит со мной! Я ему свои рисунки покажу! И спою ему песенку, как вам на дне рождении, помнишь? Ну пожалуйста-пожалуйста!
Он поднял на мать свои огромные, бездонные, Данины глаза, полые такой искренней, безотчетной мольбы, что у того самого сжалось сердце.
Диана стояла, прислонившись к косяку двери. Вся ее злость, вся ярость, вся броня, выстроенная за годы, рассыпалась в прах перед этим маленьким, беззащитным желанием своего сына. Она смотрела то на Данино бледное, растерянное лицо, то на сияющее личико Тимофея, и по ее щеке, вопреки всем усилиям, скатилась одна-единственная, быстрая, горькая слеза.
Она проиграла. Не ему. Ему она могла бы противостоять вечно. Она проиграла надежде своего ребенка. Его врожденному, неистребимому желанию иметь папу.
Она медленно, очень медленно выдохнула. Ее плечи опустились.
— Хорошо, — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Хорошо, Тимоша. Но только ненадолго. И... разувайся, — бросила она Дане, уже без прежней злости, но с бездной усталости в голосе. — И закрой дверь. Сквозняк.
Даня, все еще не веря своему счастью, переступил порог. Дверь захлопнулась за ним, закрывая его снаружи от старой жизни и впуская в новую, страшную и прекрасную одновременно. Его сын, не отпуская его ногу, тащил его вглубь квартиры, безостановочно болтая о рисунках и песенках. А он шел, чувствуя, как ледяная глыба в его груди понемногу начинает таять, уступая место чему-то новому, хрупкому и невероятно ценному — шансу.