Спроси у папы

Тихий вечер опустился на их небольшую, но уютную квартирку, зажигая в окнах первые огни. Воздух был густо пропахший сладким ароматом только что испеченного шарлотки — Диана, как всегда, пыталась заесть стресс кулинарией. Но сегодня даже яблочная идиллия не могла рассеять гнетущую тяжесть, давившую на плечи.

Вся дорога домой прошла в оглушительной тишине. Тимофей, обычно такой болтливый и непоседливый, сидел, прижавшись лбом к холодному стеклу такси, и молча смотрел на мелькающие огни. Его маленький, но уже такой пытливый ум, несомненно, перерабатывал случившееся. А Диана чувствовала себя так, будто ее бросили в ледяную воду: все тело ныло, в висках стучало, а перед глазами стояло одно-единственное изображение — лицо Дани. Не самоуверенное и насмешливое, каким она помнила его в последние дни их юношеского романа, а растерянное, бледное, с глазами, в которых читалось такое смятение, что ее собственное сердце, вопреки всем годам обиды, сжалось от странной, острой жалости.

Они разулись в прихожей. Тимоша аккуратно поставил свои крошечные кроссовки рядом с мамиными босоножками.

— Мам, — тихо сказал он, пока Диана вешала куртки. — А кто этот дядя?

Голосок его дрогнул. Диана замерла, прижав к груди его ярко-синюю куртку. Она знала, что вопрос неизбежен, но все равно не была готова.

— Какой дядя, солнышко? — сделала последнюю, отчаянную попытку увильнуть, повернувшись к нему.

— Тот, красивый. На улице. Он на нас смотрел, как завороженный. И такой грустный-грусный. Почему он был такой грустный?

«Красивый». Ребенок, не обремененный грузом прошлого, сразу отметил самую яркую, внешнюю характеристику. Да, Даня и в тридцать был невероятно красив. В его чертах юношеская мягкость сменилась мужской четкостью, но эти глаза, пронзительные и насмешливые, остались прежними. Кроме сегодняшнего дня. Сегодня в них не было ни капли насмешки.

Диана вздохнула. Бежать было некуда. Прятаться за ложью — предавать и себя, и сына. Она взяла Тимофея за руку и повела в гостиную.

— Тимоша, садись, пожалуйста, — она указала на его личный стульчик у стола, тот самый, с наклейкой динозавра на спинке. — Нам нужно серьезно поговорить. Ты уже большой, взрослый мужчина, и я думаю, ты сможешь меня понять.

Мальчик послушно уселся, сложив руки на коленях, и уставился на маму своими огромными, бездонными глазами — точь-в-точь, как у... Нет, сейчас не об этом.

Диана присела напротив, на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Ее руки дрожали, и она сцепила пальцы в замок.

— Помнишь, мы с тобой часто говорили, что у всех детей есть папы? — начала она, с трудом подбирая слова.

Тимофей кивнул, не отрывая от нее взгляда.
— И что мой папа живет далеко, и поэтому мы его не видим? — он произнес это как нечто заученное, не до конца осмысленное.

— Да, — Диана сглотнула комок в горле. — Но это... это была не вся правда. Иногда взрослые говорят не всю правду, потому что... потому что им самим очень больно и страшно.

Она замолчала, собираясь с мыслями. Как объяснить пятилетнему ребенку всю сложность взрослых отношений? Предательство, гордость, боль, страх?

— Тот дядя, которого мы сегодня видели... Тимоша, это твой папа. Его зовут Даня.

Она произнесла это тихо, но в тишине комнаты слова прозвучали как выстрел. Тимофей замер. Его брови поползли вверх, глаза округлились от изумления. Он не заплакал, не засмеялся, не убежал. Он просто переваривал информацию, его мозг с характерной для него детской, но уже очень глубокой серьезностью обрабатывал новость, переворачивающую весь его маленький мир.

— Мой... папа? — наконец прошептал он. — Этот красивый дядя?

— Да, — выдохнула Диана, чувствуя, как по щекам у нее катятся предательские слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони. — Он твой папа.

— Почему же он с нами не живет? Почему он такой грустный был? Он что, не хотел меня? — вопросы посыпались один за другим, и в голосе Тимоши впервые прозвучала трещинка детской обиды.

— Нет! Нет, солнышко, никогда так не думай! — Диана порывисто обняла его, прижала к себе, вдыхая знакомый, сладкий запах его волос. — Он... он не знал о тебе. Совсем. Я ему не сказала.

Тимофей вынырнул из ее объятий, его лицо выражало полнейшее недоумение.
— Почему? Разве так можно? Мамы и папы всегда должны знать про своих детей! В садике нам так говорили!

О, Боже. Детская, неоспоримая логика. «Нельзя». Все просто.

— Это... это была большая ошибка, сынок. Моя ошибка. Очень большая и очень глупая. — Диана снова села на корточки, глядя ему прямо в глаза, пытаясь донести всю свою искренность. — Видишь ли, мы с твоим папой были очень молодыми, когда познакомились. Я приехала учиться в Питер, мы встретились, и я его очень сильно полюбила. А потом... потом я случайно услышала, как он разговаривал с другом. И сказал, что я для него... временная. Что он не воспринимает наши отношения всерьез.

Она говорила, подбирая самые простые слова, и сама слышала, как это звучит: мелко, по-детски. Но для нее, тогдашней двадцатилетней Дианы, это было крушением всей вселенной.

— Мне стало так больно и так страшно, что я просто убежала. Уехала обратно к бабушке, в наш город. А потом я узнала, что ты у меня будешь. И я подумала... если он не любил меня, если я была для него временной, то зачем ему наш ребенок? Он мог бы... он мог бы попросить меня тебя не рожать. Или не захотеть с нами общаться. А я не могла этого пережить. Я была глупой и гордой, и поэтому я просто спряталась. Родила тебя, а потом, когда появилась возможность вернуться в университет, мы с бабушкой решили, что так будет лучше. Я думала, что защищаю и себя, и тебя от новой боли.

Она выдохнула, обессиленная. Признаться в этом вслух, даже самой себе, было невыносимо тяжело. А уж признаться своему сыну...

Тимофей слушал, не перебивая. Его лицо было сосредоточенным. Он смотрел на маму, на ее влажные глаза, и, казалось, читал между слов что-то большее.

— И он все эти годы не знал, что у него есть я? — тихо спросил мальчик.

— Да. Он не знал. И сегодня он увидел нас впервые. Увидел тебя. Поэтому он был такой растерянный и грустный. Он был очень удивлен.

Тимоша опустил взгляд, разглядывая узор на столешнице. Он что-то обдумывал, его маленький пальчик водил по липкой полоске от давно отклеившейся наклейки.

— Мам, — поднял он на нее глаза, и в них светилась какая-то недетская, пронзительная мудрость. — А ты его еще любишь?

Диана ахнула, словно ее ударили. Этот вопрос пришел ей в голову с той самой секунды, как их взгляды встретились на улице, но она гнала его прочь, закапывала глубоко-глубоко.

— Я... Я не знаю, Тимоша. Прошло много лет. Мы стали другими людьми. Но то, что я чувствовала тогда... это была очень сильная любовь. И боль от нее тоже была очень сильной. Иногда, когда любовь так сильно ранят, она не проходит, она просто... засыпает. Как раненая птица.

Мальчик кивнул, будто понял. Понял именно так, как может понять пятилетний ребенок, всей душой чувствующий эмоции.

— Он тебя очень сильно обидел, да? — его голосок стал совсем тихим.

— Да, — честно ответила Диана. — Тогда, в молодости, он нанес мне рану. И я, вместо того чтобы пойти и поговорить, как взрослая, убежала и спряталась, и нанесла рану ему. И, самое главное, возможно, нанесла ее тебе, лишив тебя папы. Прости меня, пожалуйста. Я была не права.

Она заплакала уже по-настояшему, тихими, бесшумными слезами, не в силах сдержаться. Годы напряжения, вины, страха и тайны вырвались наружу.

Тимофей слез со стула, подошел к ней и обнял ее за шею. Его теплые, маленькие ладошки похлопали ее по спине, как он это делал, когда она болела.

— Не плачь, мамочка. Все будет хорошо, — прошептал он, и в его голосе зазвучали странные, решительные нотки. — Папу можно простить.

Диана отшатнулась, смотря на него сквозь слезы.
— Что?

— Папу можно простить, — повторил Тимофей уже более уверенно. — Он был молодой и глупый, как ты сказала. Все иногда говорят глупости. Меня Артем в садике вчера толкнул, а сегодня мы снова дружим. Я его простил. А папа... он же не хотел меня обидеть? Он же не знал про меня?

— Нет, не знал, — прошептала Диана, сметенная этой детской логикой прощения.

— Вот видишь. Он не знал. А ты не сказала, потому что тебе было больно. Вы оба были неправы. Но это можно исправить.

Он сделал паузу, его лицо стало очень серьезным, почти суровым.

— Я готов поговорить с ним. По-мужски. И дать ему шанс.

Вот тут Диана села на пол окончательно, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги. Ее пятилетний сын, ее малыш, только что узнавший, что у него есть отец, уже готов брать на себя роль миротворца, готов «по-мужски» разговаривать и «давать шанс». В его словах была такая наивная, трогательная и в то же время пугающая взрослость.

— Тимоша... это очень сложно. Это не как в садике помириться. Прошло много лет. Мы не знаем, какой он сейчас. Может, он изменился. А может, и нет. Может, он вообще не захочет...

— Он захотел, — уверенно заявил Тимофей. — Я видел его глаза. Он очень хотел. Он смотрел на меня, как... как будто увидел самого лучшего в мире единорога!

Диана невольно рассмеялась сквозь слезы, вытирая лицо рукавом. Единорог. Да, для человека, не подозревающего о существовании сына, такая находка, наверное, была сродни мифическому существу.

— Единорога, говоришь? — улыбнулась она, гладя его по голове.

— Ну да! Он был совсем не похож на тех грустных дядь, которые ездят в метро. Он был... живой. Очень живой и очень испуганный. Как я, когда в первый раз на утренник выходил.

Эта детская наблюдательность снова поразила Диану. Даня действительно выглядел «живым» — встряхнутым до самых глубин, выбитым из колеи, но по-настоящему живым, без той защитной маски цинизма, которую он так любил носить.

— Ты прав, — тихо согласилась она. — Он был испуган.

— Значит, ему не все равно, — с непоколебимой детской уверенностью заключил Тимофей. — Мам, а мы его еще увидим?

Диана вздохнула. Дверь, которую она так тщательно запирала все эти годы, теперь была распахнута настежь. И ее открыл не кто-нибудь, а ее собственный сын. Закрыть ее обратно уже не получится. Да и нужно ли?

— Не знаю, солнышко. Сегодня был очень большой шок для всех. И для него, и для нас. Нам всем нужно время, чтобы подумать.

— А если он захочет со мной познакомиться? Ты разрешишь? — в глазах Тимоши загорелся огонек надежды, такой яркий и хрупкий, что разбить его было бы преступлением.

Диана смотрела на это маленькое, но такое смелое и великодушное существо, своего сына. Он был готов простить, готов дать шанс человеку, которого видел всего несколько секунд. Потому что это был его папа. И в его мире, еще не испорченном взрослыми условностями и обидами, любовь и прощение были сильнее.

— Если он захочет, и если он будет вести себя хорошо, и докажет, что он серьезный и надежный... то да, — медленно, взвешивая каждое слово, сказала она. — Я разрешу. Но только если ты сам этого захочешь.

— Я хочу! — не раздумывая, выпалил Тимофей. — Я очень хочу с ним познакомиться! И... и я хочу, чтобы он перестал быть грустным.

Он замолчал, а потом добавил уже шепотом, словно делясь самым сокровенным:
— И чтобы ты перестала плакать по ночам, когда думаешь, что я сплю.

Диана снова притянула его к себе, зажмурившись. Ее сердце разрывалось на части от боли, вины, страха и какой-то новой, слабой, но упрямой надежды. Надежды, которую посеял в ней этот мудрый не по годам мальчик.

— Хорошо, — прошептала она ему в макушку. — Хорошо, Тимоша. Мы подумаем. Мы все обдумаем. А сейчас пойдем, есть нашу шарлотку. И ты мне расскажешь, про этого Артема, который толкается, но с которым ты снова дружишь. Мне кажется, мне есть чему у тебя поучиться.

Тимофей радостно кивнул, и, наконец, снова став просто пятилетним ребенком, побежал на кухню за пирогом. А Диана осталась сидеть на полу, в центре тихой гостиной, слушая его возню на кухне и пытаясь осмыслить тот невероятный поворот, который приняла ее жизнь за один обычный осенний день.

Ее сын был готов простить. Готов дать шанс. А она? Сможет ли она, пронеся эту обиду через годы, сквозь рождение ребенка, через все трудности, найти в себе силы последовать его примеру? Ответа не было. Была только тишина вечера, сладкий запах яблок и трепетный, неуверенный, но живой росток надежды, пробивающийся сквозь толщину льда прошлого.