Момент истины
Сзади кто-то опять просигналил, уже злее, требуя освободить проезд. Резкий звук вонзился в сознание, как будильник в глубоком опьянении. Даня вздрогнул, и инстинкт заставил его нажать на газ. Машина рванула вперед, он снов свернул в первый же переулок, ведущий вглубь от Невского, и снова резко затормозил, прижавшись к обочине. Двигатель заглох. В наступившей тишине он услышал только бешеный стук собственного сердца.
Они должны были быть где-то здесь. Они же шли в эту сторону. Он распахнул дверь и выскочил на мостовую, не глядя по сторонам. Его ноги, ватные и непослушные, понесли его вперед по узкому переулку, заставленному машинами и мусорными контейнерами.
И он увидел их.
Впереди, метров за двадцать, они шли не спеша. Она, Диана, в своем простом пальто, и он, маленький, в ярко-синей куртке, его рыжая голова едва доходила ей до пояса. Они были так близко. Даня замер на секунду, пытаясь перевести дух, поймать хоть крупицу самообладания. Но внутри все кричало, рвалось наружу.
— Диана? — его голос сорвался, прозвучав хрипло и неуверенно, совсем не так, как он хотел.
Она остановилась. Не резко, не испуганно. Спокойно, как останавливаются, услышав свое имя в толпе. Медленно, очень медленно, она обернулась.
И тогда он увидел ее лицо. Настоящее, взрослое лицо женщины, которую он когда-то знал девочкой. На нем не было ни капли удивления. Ни тени былой нежности или, наоборот, вспыхнувшей ненависти. Ее взгляд был… пустым. Нет, не пустым. Наполненным до краев ледяным, вежливым безразличием. Так смотрят на дальнего знакомого, случайно встреченного на улице, чье имя с трудом вспоминаешь.
Сердце у него упало куда-то в пятки.
— Привет, Даня, — произнесла она. Ее голос был ровным, гладким, как отполированный лед. В нем не дрогнуло ни единой струны.
— Здравствуйте..., — робко произнес Тимофей и мило улыбнулся своему отцу, которого видел первый раз в жизни и даже не знал, что это - его отец.
Он не находил слов. Его мозг, обычно такой быстрый и острый на стримах, выдавал лишь хаотические всплески паники. Он сглотнул, его взгляд, помимо его воли, скользнул вниз, к мальчику. Тот притих, уткнувшись в материнскую руку, и смотрел на незнакомого дядю большими, любопытными глазами. Его глазами.
— Это… это…? — выдавил наконец Даня, и его язык заплетался, как у пьяницы. Он поднял руку, беспомощно указывая на ребенка, не в силах выговорить страшное и прекрасное слово.
Диана не дала ему договорить. Ее лицо не дрогнуло. Она лишь слегка сжала руку сына.
— Извини, мы спешим, — отрезала она тем же ровным, холодным тоном, не оставляющим ни малейшего шанса на продолжение диалога. Она посмотрела на мальчика, и ее голос смягчился, приобрел теплые, материнские нотки, которые Даня слышал впервые. — Тимоша, пошли.
И она развернулась. Просто взяла и развернулась, уводя за собой его сына. Ее спина была прямой, плечи — расправленными. В этом движении не было ни капли драмы, ни вызова. Была лишь окончательность. Абсолютная, безоговорочная окончательность.
Тима на ходу обернулся, на секунду поймав его потерянный взгляд своими серыми-серыми глазами. Потом Диана мягко, но настойчиво потянула его за собой, и они зашагали прочь, их силуэты растворялись в полумраке переулка.
Даня остался стоять посреди тротуара. Он не пытался их догнать, не кричал им вслед. Он был парализован. Словно гром среди ясного неба ударил прямо в него, испепелив все внутри — все его амбиции, его успех, его самодовольство.
Он видел, как они скрылись за углом. Исчезли. Словно их и не было.
Но они были. Он видел ее. Видел его. Своего сына. Мальчика, который носил его глаза, как родовое проклятие или как величайший дар, который он, Даня, даже не потрудился заметить.
Осознание накатило волной, такой тяжелой и губительной, что у него подкосились ноги. Он прислонился к холодной кирпичной стене ближайшего дома, чувствуя, как его всего трясет. Это была не просто потеря. Это была ошибка. Фундаментальная ошибка длиною в пять лет. Пока он строил карьеру, покупал машины, кричал в микрофон для тысяч фанатов, его настоящая жизнь, его единственное возможное наследие, шло мимо него, держась за руку женщины, которую он с легким сердцем назвал «временной».
Он вспомнил ее улыбку, которую видел секунду назад, обращенную к ребенку. Такой улыбки она никогда не дарила ему. В ней была вся глубина, вся бездна любви и преданности, на которую он, в своем эгоизме, даже не рассчитывал....