«Быыыыыис!»
Три года — это срок, достаточный, чтобы жизнь, перемалывая обломки прошлого, выстроила из них новое, прочное настоящее. После мучительного разговора с матерью и тихого отчаяния первых месяцев в провинции нашлась неожиданная соломинка. Подруга юности Ольги, тетя Ира, жила одна в Питере в двухкомнатной хрущевке на Купчино. Война, голодное детство и тяжелый труд на заводе подорвали ее здоровье — болели суставы, пошаливое сердце, — и теперь она существовала на скромную пенсию по инвалидности. Одинокая и тоскующая по общению, она с радостью согласилась пустить к себе Диану с ребенком. «Места хватит всем, — сказала она по телефону, и Диана слышала в ее голосе дрожь от радости. — А с малышом мне веселее будет».
Для Дианы это был шанс. Не бегство, а стратегическое отступление с последующим возвращением на свои рубежи. Вернуться в город, который когда-то разбил ей сердце, но навсегда остался местом, где она впервые почувствовала себя живой. Шанс начать все заново, но уже с другой, несгибаемой опорой внутри, выкованной из материнства и предательства.
Переезд был похож на пересечение границы между двумя жизнями. Они с Тимой въезжали в город на потрепанной электричке, а не на скором поезде, как когда-то мечтательная абитуриентка. Их новым домом стала не светлая общага, а панельная пятиэтажка с заляпанными подъездами и вечно пахнущей кошачьей мочой лестничной клеткой. Но квартирка тети Иры оказалась удивительно уютной: вязаные салфетки на спинках кресла, фикус на подоконнике, выцветшие фотографии в рамках на тумбочке — застывшая история чужой, но гостеприимной жизни.
Диана восстановилась в университете на заочное отделение. Сказала, что семейные обстоятельства изменились. В деканате на нее смотрели с недоумением, но документы приняли. Параллельно она нашла работу — сначала курьером, носилась по городу с тяжеленной сумкой, в которой болтались листовки и образцы продукции. Потом, по мере получения знаний и благодаря яростному упорству, устроилась помощником дизайнера в небольшую, но амбициозную студию. Зарплата была мизерной, задач — горы, но это была ступенька. Ее ступенька.
Дни превратились в бесконечный, выматывающий марафон. Подъем в шесть. Сборы Тимуши в сад — уговоры надеть именно ту самую синюю футболку, борьба с непослушными шнурками, быстрый завтрак. Потом — дорога на метро и автобусе, работа до семи. Вечером — забрать ребенка, насколько приготовить ужин, убраться, постирать. А когда Тимка наконец засыпал, прижимаясь к ней мокрым от сна виском, начиналась вторая смена: учебники, конспекты, курсовые при свете настольной лампы. Она засыпала над клавиатурой, а просыпалась от его крика из-за страшного сна. Иногда ей казалось, что она сойдет с ума от усталости. Но каждая маленькая победа — сданный зачет, одобренный макет, новая, пусть и крошечная, прибавка к зарплате, а главное — счастливый смех сына — делали ее сильнее. Она как будто качала мускулы своей новой жизни, и с каждым днем они становились все крепче.
И вот, Тимофею исполнилось пять.
Крошечная квартирка тети Иры преобразилась, стараниями Дианы и самого именинника. Повсюду висели гирлянды из разноцветной бумаги, которые они клеили прошлым вечером, на столе красовался самодельный торт в виде машинки — Диана ночь не спала, пытаясь добиться идеальной формы из бисквита и крема, — а по комнате носился вихрем сам виновник торжества. Тима был его точной копией — тот же рыжий ореол непокорных кудряшек, те же веснушки, рассыпанные по носу. В его смелых, озорных серых глазах была чертовская искорка, живой, цепкий ум и какая-то недетская харизма, которую Диана с трепетом и ужасом узнавала...
— Мам, смотри! — он кричал, забираясь на подаренный ему пластиковый велосипед. — Я как папа Карло, только я оживил не Буратино, а мотоцикл! Врум-врум!
Диана смеялась, поправляя на столе тарелки с бутербродами и фруктами. Ее сердце сжималось от любви и какой-то щемящей гордости. Он был таким ярким, таким живым. Тетя Ира, добрая, седая женщина с тростью, сидела в своем кресле-качалке и сияла, наблюдая за суетой, как будто это был праздник и для нее тоже. Были тут и пара мам с детьми из садика, создавая шумный, счастливый гомон. В воздухе пахло тортом, детством, апельсинами и надеждой.
И вот настал кульминационный момент — пора задувать свечи. Тима важно уселся во главе стола, зажмурился, надул щеки, изображая невероятное усилие, и с шумным, детским упоением задул все пять огоньков. Грянули аплодисменты, и он засмеялся, смущенный и счастливый.
— Спой нам, Тимка, — попросила тетя Ира, подмигивая ему. — Ты же так хорошо поешь! В садике тебя хвалят!
Мальчик застеснялся, уперся подбородком в грудь, пряча лицо. Но потом его взгляд упал на гитару, старую, дребезжащую «Приму», что стояла в углу — тетя Ира когда-то в юности бренчала на ней дворовые романсы. Внезапно решимость, быстрая и огненная, вспыхнула в его глазах. Он встал на стул, чтобы все его видели, выпрямился, как артист на сцене, откашлялся и сделал глубокий, театральный вдох.
И запел...
Это была простенькая, незатейливая детская песенка про дружбу из садика, про «настоящего верного друга». Но мотив… Мотив был другим. Он был странно синкопированным, с дерзким, современным ритмом, с неожиданными паузами и акцентами, которые абсолютно не подходили к наивному, плавному тексту. Мальчик отбивал этот ритм ладошкой по коленке, и его чистый, звонкий голос выводил не просто ноты, а целые пассажи, знакомые до боли, врезавшиеся в подкорку за годы жизни в одном городе с его отцом.
Диану будто ударило током. Она застыла с влажной салфеткой в руке, которой только что вытерла Тимины липкие пальцы, и мир вокруг поплыл, потерял четкие очертания. Звонкий голос сына стал единственным, что она слышала, нарастая, как набат.
Этот ритм… это был тот самый навязчивый бит из хита Дани «Временные», что крутили из каждого утюга, из каждой машины два года назад. Она слышала его в маршрутках, в магазинах, он преследовал ее, и она всегда резко переключала волну или ускоряла шаг. А вот этот мелодичный, чуть грустный проигрыш, который Тимка вплел в припев… она слышала его в другом его треке, «Беги быстрее», который был саундтреком к какому-то молодежному сериалу.
Ее сын. Ее пятилетний мальчик, который никогда не слышал ни одной песни своего отца, потому что она зорко следила за этим, переключала каналы, выбирала мультфильмы без современных саундтреков, пел детскую песенку на мотивы его музыки. Это было невозможно. Это было мистически, жестоко, необъяснимо. Это было похоже на злую шутку судьбы, на рок, от которого не спрятаться.
В ее висках застучало, по спине, рукам, ногам пробежали ледяные мурашки. Стало душно, нечем дышать. Перед глазами, поверх сияющего лица сына, встал он — Даня. Не тридцатилетний медийный персонаж с плакатов, а двадцатилетний парень, каким она знала его: сидящий на полу в своей комнате, с гитарой на коленях, напевающий что-то похожее, только с другими, циничными словами о свободе и ненужных оковах. Она вдруг с ужасающей ясностью вспомнила, как он что-то наигрывал, бормоча себе под нос, в то утро, перед тем роковым звонком Славы. Могла ли эта мелодия, этот ритм, отложиться где-то глубоко в ней, в ее памяти, и теперь, годы спустя, проявиться в их сыне? Или это была просто ужасная случайность? Или… или это было в крови? В генах? Эта музыкальная харизма, этот внутренний ритм, этот дар, который она так ненавидела и которым теперь обладал ее ребенок.
Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по ее рукам. Она сжала салфетку так, что костяшки пальцев побелели, и почувствовала, как подступает тошнота. Казалось, сама кровь, общая кровь в жилах ее сына, предавала ее, напоминая о том, от кого она бежала все эти годы, кого пыталась вычеркнуть, как страшную ошибку.
Тимка закончил выступление, скомандовав сам себе: «Быыыыыис!» — и с триумфом спрыгнул со стула под восторженные аплодисменты и умиленные возгласы гостей. Он подбежал к матери, сияющий, счастливый, ожидая похвалы, и обнял ее за ноги.
— Мама, а тебе понравилось? Я сам придумал, как петь! Прямо как настоящий певец по телевизору!
Диана сглотнула комок, вставший в горле. Он был колючим и горьким. Она наклонилась, обняла его, прижала к себе, вдыхая знакомый, сладкий запах детского шампуня, печенья и беззаботности. Ее голос, когда она заговорила, прозвучал хрипло и чужим, но она заставила свои губы растянуться в улыбку, напрягла каждую мышцу лица.
— Очень понравилось, сынок. Ты у меня самый талантливый. Просто молодец.
Он удовлетворенно крякнул, отпустил ее и убежал к груде подарков, с визгом набрасываясь на очередную коробку. А она медленно выпрямилась, потирая дрожащие, ледяные руки. Со стороны кухни на нее смотрела тетя Ира. Взгляд у старушки был умным, проницательным. Она видела не просто взволнованную мать. Она видела панику. Безмолвный вопрос в ее глазах был ясен: «Дочка, что случилось?»
Диана лишь слабо, почти незаметно покачала головой, давая понять, что все в порядке, что не стоит поднимать тревогу. Она подошла к столу, сделала вид, что поправляет торт, ее пальцы все еще предательски дрожали.
Но ничего не было в порядке. Ее тихая, выстроенная с таким титаническим трудом крепость, ее новая жизнь, оказалась миражом. Призрак, которого она так тщательно изгоняла все эти годы, вернулся. Он вошел не в дверь, а в песню ее собственного сына, в его кровь, в его талант. И Диана с ужасом поняла, что пока Даня Кашин существует в этом мире, сочиняя свои хиты, заполняя собой эфир, ее сын будет невольно, на каком-то глубоком, генетическом уровне, тянуться к этой музыке, к этому ритму, к этому источнику. Ее стены, оказалось, были проницаемы для звука. И этот звук мог разрушить все.