Мам, прости
Поезд пришел на рассвете. Город встречал ее серым, бессолнечным утром. Воздух пах не морем и не известкой, как в Питере, а угольной пылью, соляркой и чем-то кислым - запахом маленького индустриального городка, который она когда-то с таким торжеством покинула. Казалось, это место застыло во времени. Тот же вокзал с облупившейся штукатуркой, те же вечно сонные таксисты у перрона, та же выцветшая вывеска «Город N. Добро пожаловать!».
Диана шла по знакомым улицам, волоча за собой чемодан с оторванным колесом. Каждый шаг отдавался гулкой пустотой внутри. Она шла домой, но чувствовала себя не возвращенкой, а беглянкой, приговоренной к ссылке. Дом ее детства, маленький кирпичный домик с облупившимися ставнями, стоял на окраине, такой же неказистый и уставший, как и все вокруг.
Она остановилась у калитки, не в силах повернуть скрипучую ручку. Что она скажет? Как посмотрит в глаза матери, которая, продавая последнее, отправила ее в Питер «за будущим»? Будущее теперь помещалось у нее под сердцем, и было оно не дипломом филолога, а растущим комком стыда и страха.
Калитка все же открылась - изнутри. На пороге стояла Ольга. Мать. В застиранном домашнем халате, с немытой головой, в руках - мешок с мусором. Она собиралась его вынести, и застыла, увидев дочь. Ее лицо, изборожденное морщинами и годами тяжелого труда на местном заводе, сначала выразило одно лишь недоумение.
- Диана? - прошептала она, роняя мусорный мешок. - Доченька? Что ты? Почему не предупредила? У тебя что, сессия раньше срока?
Диана не могла говорить. Она стояла, вцепившись в ручку чемодана, и смотрела на мать. На эти родные, усталые глаза, на седину в волосах, которой не было полгода назад. Все ее взросление, вся ее столичная независимость испарились, оставив восемнадцатилетнюю (тоже исполнилось) девочку, которая разбила коленку и бежала к маме, чтобы та дунула и стало не больно.
Ольга прочитала все на ее лице. Читала долго, внимательно. Она видела не просто усталость с дороги. Она видела опустошение. Безнадежность. Горе, которое легче горькой ношей на эти юные плечи. И еще она увидела что-то другое. Что-то, отчего ее собственное сердце сжалось в комок ледяного страха.
- Заходи в дом, - тихо сказала Ольга, ее голос дрогнул. Она отступила назад, пропуская дочь.
Диана переступила порог. В доме пахло так, как пахло всегда - щами, воском и старыми вещами. Все было на своих местах. Чисто, бедно, уютно. Ее школьные фотографии на тумбочке, занавески в цветочек, протертый до дыр ковер в гостиной. Это был мирок, который она предала.
Она поставила чемодан и, не снимая пальто, повернулась к матери. Ольга стояла посреди комнаты, скрестив руки на груди, как будто замерзая. Ее взгляд был пристальным и безжалостным.
- Говори, дочка, - произнесла она. - Что случилось?
Диана попыталась найти слова. Красивые, взрослые, объясняющие. Но из ее пересохшего горла вырвался только сдавленный, детский шепот, полный такой бездонной вины, что Ольга невольно сделала шаг назад.
- Мам... прости.
Она не выдержала этого взгляда и опустила глаза, уставившись на протертый узор ковра. Горячие слезы, которые она так долго сдерживала, наконец хлынули, капая на грубую ткань ее пальто и оставляя темные пятна.
- Я... я не доучилась. Забрала документы.
Ольга ахнула, словно от удара. Она поднесла руку ко рту, глаза ее расширились от ужаса. Все ее жертвы, вся ее надежда на светлое будущее дочери - все это рухнуло в одно мгновение.
- Как? - выдохнула она. - Почему? Ты же... ты же так хорошо училась! Что случилось-то?
Диана молчала, беззвучно рыдая, ее плечи тряслись. Она знала, что это только начало. Самое страшное было впереди.
- Диана, - голос Ольги стал тверже, в нем зазвенела сталь. - Я спрашиваю: что случилось? Кто он?
Дочь резко подняла на нее глаза, и в них Ольга прочитала подтверждение своим самым страшным догадкам. Она медленно, как во сне, опустила руку.
- Господи... - прошептала она. - Ты же... дитя мое... Дианка...
- Мама, - Диана сглотнула ком в горле, пытаясь взять себя в руки. Она должна была сказать. Должна. - Я... беременна.
Тишина, повисшая в комнате, была страшнее любого крика. Ольга замерла, превратившись в статую горя и неверия. Она смотрела на дочь, не видя ее, глядя куда-то внутрь себя, в свое безнадежное будущее, в будущее своей девочки.
- Бросил? - наконец выдавила она, и это слово прозвучало как приговор.
Диана лишь кивнула, снова опустив голову. Сказать, что он даже не знал? Что она сама сбежала? Это ничего бы не изменило. Суть была одна - она осталась одна. С ребенком под сердцем и с разбитой жизнью.
Ольга медленно, очень медленно подошла к ней. Диана зажмурилась, готовясь к удару, к крику, к проклятиям. Но вместо этого она почувствовала на своих волосах знакомые, шершавые от работы руки. Мать притянула ее к себе, прижала к своему старому халату, который пах домом и бесконечной усталостью.
- Дурочка ты моя... Дурочка несчастная, - тихо, почти беззвучно, прошептала Ольга, качая ее на руках, как в детстве. - Зачем же ты так? Зачем?
И тут Диана сдалась. Все, что копилось неделями - боль предательства, ужас перед будущим, тоска по несбывшемуся, - вырвалось наружу. Она вцепилась в мать, как тонущий, и рыдала, рыдала без стыда и без надежды, ее тело сотрясали огромные, судорожные рыдания.
Ольга не плакала. Она стояла, держа свою взрослую, сломанную дочь, и гладила ее по спине. А сама смотрела в стену пустым, выжженным взглядом. В ее глазах не было ни злости, ни осуждения. Только бесконечная, усталая печаль и та самая стальная решимость, что помогла ей одной поднять дочь после смерти мужа.
- Ничего, - прошептала она, больше для себя, чем для Дианы. - Ничего... Живы - значит, справимся. Я же справилась. И ты справишься.
Но в тишине комнаты, нарушаемой лишь всхлипываниями Дианы, эти слова звучали не утешением, а тяжелым, безрадостным приговором. Справиться - это не значит стать счастливой. Это значит - выжить. И теперь им предстояло выживать втроем. Взрослая женщина, сломанная девочка и нерожденный ребенок, чье появление на свет уже было отмечено клеймом чужого предательства.