Исход
Тишина после хлопнувшей двери была оглушительной. Она звенела в ушах, давила на виски, заполняла собой все пространство, вытесняя воздух. Диана шла по питерским улицам, не видя и не слыша ничего вокруг. Сквозь нее, как сквозь призрак, проходили люди, проносились машины, гремели трамваи. Она была пустой скорлупой, из которой за считанные минуты вынули все содержимое.
«Временно».
«Поднадоела».
«Слишком серьезно».
Эти слова бились внутри черепа, как пойманные в ловушку и обезумевшие птицы, выклевывая по кусочкам ее душу. Она не плакала. Слезы, казалось, выгорели дотла там, на его кухне, оставив после себя только сухой, пепельный ком в горле.
Она дошла до общаги, поднялась в свою комнату. Соседка, Катя, что-то весело щебетала ей вслед, но Диана не ответила. Она закрыла дверь, повернула ключ и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь отгородиться от всего мира.
Комната была маленькой, уютной. На столе лежали конспекты, на стене висел постер с видом на Эрмитаж, на подоконнике стоял засохший букет ромашек, который он ей подарил неделю назад. Все здесь напоминало о нем. О той жизни, которую она себе придумала. О той Диане, которой больше не существовало.
С этого момента началась великая битва между болью и гордостью. Боль требовала лечь на пол и выть, звонить ему, умолять, требовать объяснений. Гордость, холодная и острая, как лезвие, приказывала держаться.
Она выиграла первый раунд. Взяв большую спортивную сумку, она молча принялась собирать свои вещи с его квартиры. Она сделала это на следующий день, зная, что он на подработке. Она боялась встречи с ним. Боялась, что одно его прикосновение, один взгляд растопят ее решимость.
В его комнате все еще пахло им. Табаком, его одеколоном, им. Она, стиснув зубы, собрала свою зубную щетку, забытую книгу, заколку для волос, старую футболку, в которой она спала. Каждая вещь была ножом в сердце. На тумбочке лежала записка, которую она оставила ему вчера утром, перед тем как уйти на пары: «Буду в семь. Купи, пожалуйста, то вишневое мороженое». Она смяла ее и бросила в карман.
Последним актом стало то, что она достала из связки ключ — тот самый, грубоватый, самодельный, который он ей вручил с такими важным видом, сказав: «Теперь ты тут своя». Он был тяжелым и холодным. Она положила его на стол, рядом с гитарой. Звук, с которым металл коснулся дерева, был финальным аккордом их короткой симфонии.
Выйдя на улицу, она отправила ему сообщение. Пальцы дрожали, но она заставила их быть точными.
«Все поняла. Ключ на столе. Не пиши.»
Она заблокировала его номер прежде, чем он успел ответить. Потом заблокировала в соцсетях. Это было похоже на ампутацию. Больно, кровоточаще, но необходимо, чтобы выжить.
Первые дни прошли в тумане. Она ходила на пары, как автомат, записывала лекции, но слова не доходили до сознания. Она перестала есть. Еда вставала в горле комом. Она перестала спать. Ночью она лежала и смотрела в потолок, а в ушах звучал его смех. Тот самый, снисходительный и легкомысленный.
Через неделю ее начало тошнить. Сначала она списала это на стресс, на нервы. Но тошнота не проходила. Она приходила по утрам, упорная и унизительная. А потом она заметила, что грудь стала болезненной и налитой, а привычные «критические дни» опаздывали. Сначала на день, потом на три, потом на неделю.
Страх, холодный и пронзительный, сковал ее. Нет. Не может быть. Просто не может.
Она купила тест в аптеке на окраине, подальше от университета. Дрожащими руками сделала все по инструкции и положила его на раковину. Минута тянулась вечностью. Она смотрела в окно на грязный двор общаги и молилась всем богам, которых знала. «Только не это. Пожалуйста, только не это».
Она посмотрела на тест. Две полоски. Яркие, недвусмысленные, безжалостные.
Мир рухнул окончательно. Теперь это был не просто моральный облом. Это была настоящая, физическая катастрофа. Она стояла, опершись о холодный кафель, и смотрела на эти две полоски, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Внутри нее росла новая жизнь. Жизнь, которая навсегда свяжет ее с человеком, который назвал ее «временной». Жизнь, которая сделает ее навсегда той самой «серьезной девушкой», от которой он так открещивался.
Истерики не случилось. Наступила какая-то леденящая, всеобъемлющая ясность. Вариантов не было. Вернуться к нему, рассказать, увидеть в его глазах ужас, раздражение, чувство долга? Нет. Никогда. Оставить ребенка и пытаться растить одной, вечно оглядываясь, не появился ли он на горизонте, вечно чувствуя себя униженной и брошенной? Нет.
Был только один выход. Исход.
Она пошла в деканат на следующий день. Сказала, что уезжает по семейным обстоятельствам. Секретарша, женщина с усталым лицом, посмотрела на нее с немым вопросом.
— Документы заберете? — переспросила она. — Диана, вы уверены? У вас такие хорошие оценки! Восстановиться будет очень сложно.
— Я уверена, — сказала Диана, и ее голос прозвучал на удивление твердо. Она смотрела в окно, где за стеклом моросил питерский дождь. Город, который был ей когда-то мечтой, теперь стал тюрьмой. — Мне нужно уехать.
Забрав документы, она чувствовала себя предательницей. Предательницей той умной, целеустремленной девочки, которая приехала сюда покорять мир. Та девочка умерла в тот момент, когда услышала свое счастье, названное «временным».
Она продала ноутбук и немногочисленные украшения, купила билет на поезд до своего родного города. Небольшого, серого, провинциального, из которого она когда-то так рвалась.
Перед отъездом она зашла на ту самую крышу, с которой началась ее сказка. Была промозглая осень. Небо было низким и свинцовым. Город под ним казался чужим и враждебным. Она стояла на краю, и ветер трепал ее волосы, но больше не было ощущения, что она может взлететь. Была только тяжесть. Тяжесть в груди, в животе, в душе.
— Прощай, — прошептала она. Не ему. Той себе. И тому призраку любви, который она так наивно приняла за настоящую.
В поезде она сидела у окна и смотрела на уплывающие назад поля и леса. Она положила руку на еще плоский живот. Там было тихо. Никаких признаков. Но она знала. Там был он. Ее ребенок. Ее ошибка. Ее наказание. Ее единственное, что осталось от всей этой истории.
Она не знала, что будет дальше. Как она будет жить, что говорить родителям, как растить ребенка одна. Эти мысли вызывали панический ужас. Но был и странный, зарождающийся инстинкт. Инстинкт защиты. Она должна была защитить этого малыша. Защитить от боли, от предательства, от отца, который не готов был его принять. Защитить его тихий, пока не рожденный мир.
Поезд набирал скорость, увозя ее от Петербурга, от мечты, от Дани. Впереди была неизвестность. Темнота. И тихий, крошечный огонек новой жизни, который ей предстояло сберечь любой ценой. Она закрыла глаза, и наконец-то, спустя столько дней, по ее щекам потекли слезы. Тихие, горькие, очищающие. Она плакала не о нем. Она плакала о себе. И о том, кем ей теперь предстояло стать.