Разрушение
Ощущение счастья было таким плотным, таким осязаемым, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на тост. Диана делала именно это - намазывала абрикосовое варенье на хрустящий хлеб на крошечной кухне Даниной коммуналки. Утро было солнечным, пыль танцевала в лучах света, падающих из окна, а в воздухе витал сладкий запах кофе и ее собственного, еще не остывшего после ночи счастья.
Прошло три недели с той белой ночи. Три недели прогулок, держась за руки, поцелуев под дождем в дворах-колодцах, тихих разговоров на его кровати, когда уже гасла свеча. Для Дианы это была не просто влюбленность. Это было посвящение. Она чувствовала, как сбрасывает с себя кожу провинциальной девочки-отличницы и рождается заново - женщиной, музой, частью этого странного и прекрасного мира, центром которого был Даня.
Он был ее первым. Во всем. И в любви тоже.
Она слышала, как он возится в соседней комнате, бормочет что-то себе под нос. Улыбка сама расплывалась на ее лице. Она решила сделать ему сюрприз - накрыть небольшой завтрак. Купила на последние деньги хорошего сыра, фруктов, этот багет. Хотела, чтобы все было красиво. Как в кино.
Из комнаты донесся звук звонка. Даня ответил, его голос прозвучал радостно и громко.
- Броооооо! - крикнул он. Это был Слава, его лучший друг, который уехал на неделю к родителям в другой город. - Наконец-то! А то я уж заскучал по твоей роже.
Диана, улыбаясь, принялась резать сыр. Она слышала обрывки разговора - Слава что-то рассказывал про какую-то тусовку, про музыкантов. Даня смеялся, вставлял шутки. Она ловила каждое слово, каждый оттенок его голоса. Этот голос был для нее музыкой.
Потом в разговоре наступила пауза. И голос Дани изменился. Стал тише, более доверительным, таким, каким он говорил с ней, когда они оставались одни в темноте. Сердце Дианы екнуло от нежности. Он, наверное, рассказывает Славе о ней. О их удивительных трех неделях.
Она отложила нож, чтобы лучше слышать. Прислушалась.
- Ага, - сказал Даня, и в его голосе вдруг прозвучала какая-то снисходительная ухмылка, которой она раньше никогда не слышала. - Ну, мы с Дианой виделись пару раз.
Диана замерла. «Пару раз?» Но они виделись почти каждый день! Они только вчера целый день провалялись в постели, читали друг другу стихи...
- Ну и как твоя юная филологиня? - донесся из телефона голос Славы, громкий и развязный. - Не надоел еще этот восторг в глазах? Или у вас все серьезно?
Даня фыркнул. Звук был резким, как удар хлыста.
- С Дианой? - произнес он, и в каждом слоге сквозила неподдельная легкость, легкомыслие, от которого у Дианы похолодело все внутри. - Да ну, она классная, конечно. Милая. Умная. Но это так... временно.
Слово повисло в воздухе, тяжелое, ядовитое, невыносимое. Временно. Оно прозвучало как приговор.
- Я не готов к семье и детям, брось, - продолжал Даня, и его голос, такой родной и любимый, превратился в орудие пытки. - Просто весело проводим время. Она тут немного поднадоела уже, если честно. Слишком серьезно все воспринимает. Ну, ты понимаешь.
Он рассмеялся. Это был тот самый смех, от которого у нее раньше заходилось сердце от счастья. Теперь он резал слух, как стекло.
- Ладно, ладно, не кипятись, - сказал он уже веселее, явно реагируя на что-то с той стороны. - Знаю, что «сердцеед». Встречаемся в восемь у «Ангара»? Отлично.
Он что-то еще говорил, но Диана уже не слышала. Мир сузился до щели под дверью, из которой доносился этот предательский голос. В ушах зазвенело. В висках застучало.
Она стояла посреди кухни, зажав в руке нож для сыра. Взгляд ее был прикован к багету, аккуратно нарезанному на идеальные ломтики. К варенью, к сыру. Вся эта идиллия, которую она так тщательно выстраивала, рассыпалась в прах за несколько секунд.
«Временно».
«Поднадоела».
«Слишком серьезно».
Каждое слово впивалось в сердце, как раскаленная игла. Она вспомнила его ласки, его поцелуи, его шепот в темноте: «Ты у меня одна... Ты так меня понимаешь...» Вранье. Все было враньем. Он играл. А она, дура, поверила. Она думала, что это любовь. А для него это было просто «временным» развлечением.
Она почувствовала, как по щекам у нее покатились горячие слезы. Они падали на багет, оставляя темные пятна. Она не издала ни звука. Рыдания рвали ее изнутри, но горло было сжато таким тугим узлом, что не могло пропустить даже воздух.
В соседней комнате щелкнула трубка. Даня, насвистывая какую-то мелодию, направился на кухню.
- Диан, ты тут? Я со Славом говорил, вернулся...
Он замер в дверном проеме. Его улыбка медленно сползла с лица, уступая место растерянности, а затем и пониманию. Он увидел ее. Увидел накрытый стол. Увидел ее бледное, искаженное болью лицо. Увидел слезы, молча струящиеся по щекам. Увидел нож в ее застывшей руке.
И самое главное - он увидел ее глаза.
Всего полчаса назад в них горел тот самый «восторг», о котором с таким презрением говорил Слава. Они сияли, отражая утреннее солнце и ее любовь к нему. Теперь этот свет погас. Бесследно. Как будто его и не было.
В ее взгляде не было ни упрека, ни ненависти. Там была пустота. Бездонная, ледяная пустота, в которой тонуло все - и солнце за окном, и его свитер, висевший на стуле, и он сам. Это был взгляд человека, который только что увидел, как рухнул весь его мир, и не понял, как теперь дышать в образовавшемся вакууме.
- Диана... - его голос сорвался. Он сделал шаг вперед. - Ты... ты что, слышала?
Она не ответила. Она просто смотрела на него этим выжженным взглядом. Потом ее пальцы медленно разжались. Нож с глухим стуком упал на пол. Она обвела взглядом стол, свою маленькую, разрушенную крепость счастья, и медленно, как лунатик, пошла к выходу.
- Диана, подожди! - он бросился за ней, схватил ее за локоть. - Я не это имел в виду! Я просто... Я просто паясничал перед Славой! Ты же знаешь, мы всегда так...
Она вырвала руку. Ее прикосновение было холодным и чужим.
- Не трогай меня, - ее голос был тихим, плоским, без единой эмоции. Он звучал страшнее любого крика.
Она вышла из кухни, прошла по коридору, не глядя на него. Она надела свои кеды, не завязывая шнурков, взяла свою потрепанную сумку через плечо.
- Куда ты? Давай поговорим! - в его голосе прозвучала настоящая паника. Он наконец-то понял масштаб катастрофы.
Но было поздно. Она открыла дверь и вышла на лестничную площадку. Последнее, что он увидел, прежде чем дверь захлопнулась, - это ее спину, прямую и гордую, и тень, которую она отбрасывала на грязные стены подъезда.
Даня остался стоять посреди комнаты. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника. Он поднял взгляд на стол. На идеально нарезанный багет с пятнами от слез. На два полных стакана кофе, который уже остыл. На варенье.
Он подошел и схватил со стола тарелку с сыром и багетом. Со всей силы швырнул ее об стену. Фарфор разлетелся с оглушительным треском, кусочки сыра и хлеба разметало по полу.
Но это не помогло. В ушах по-прежнему звучал ее голос. «Не трогай меня». И стоял перед глазами ее взгляд. Взорвавшийся и погасший. Навсегда.
Он рухнул на стул и опустил голову на стол. Ему было двадцать лет (уже исполнилось типа), и он только что, одним дурацким, понтовым разговором, разрушил самое чистое и светлое, что у него когда-либо было. И он понял это только сейчас, когда это светлое ушло, хлопнув дверью, и оставило его в полной, оглушительной тишине.