Эйфория
Белая ночь — это не просто время суток. Это состояние души. Воздух становится густым и звенящим, как шампанское, а город теряет привычные очертания, превращаясь в декорацию к несуществующей, но прекрасной сказке. И в этой сказке, на набережной реки Фонтанки, сидели двое.
Даня закинул голову назад, чувствуя, как прохладный камень парапета отдает холодком сквозь тонкую ткань его старой куртки-косухи. Рядом, прижавшись к нему плечом, сидела Диана. Ее волосы, казалось, впитывали в себя весь тусклый свет белой ночи и горели мягким светом.
— Кажется, если сильно захотеть, можно увидеть, как по воде бегут русалки, — прошептала она, не отрывая взгляда от медленного течения.
— Русалки в Фонтанке? — Даня фыркнул, доставая из кармана сигарету. — Скорее уж потрёпанный водяной, который бутылки из-под «Балтики» собирает.
— Ты — убийца романтики, Кашин, — она толкнула его тем же плечом, но в ее глазах плясали чертики.
— Я — реалист, — он щелкнул зажигалкой, и на мгновение его лицо, с острыми скулами и упрямым подбородком, осветилось оранжевым пламенем. В девятнадцать он уже старался выглядеть и вести себя как взрослый, независимый мужчина. Он им и был. Съемная комната в коммуналке на Петроградской, подработка грузчиком по ночам и звукорежиссером в маленькой студии днем — все это давало ему право чувствовать себя хозяином своей жизни. Хозяином, который был слегка не в ладах с этой самой жизнью, но это уже детали.
Диана смотрела на него с обожанием, которое даже не пыталась скрыть. Для нее, семнадцатилетней провинциалки, зачисленной в этом году на филфак СПбГУ, он был воплощением питерской богемной мечты. Он был настоящим. Не таким, как однокурсники, все еще пахнущие школьной партой и мамиными котлетами. Даня пахл ветром, табаком и городом.
— Ладно, водяной так водяной, — сдалась она. — Но он, наверное, очень грустный. Жить в такой холодной воде.
— А ты бы смогла? Пожить в холодной воде? — он повернулся к ней, и в его карих глазах, обычно насмешливых и колких, промелькнула искорка настоящего интереса.
— Если бы было ради чего, — ее ответ прозвучал так тихо, что его почти заглушил проезжающий мимо мотоцикл. — Или ради кого.
Он затянулся, отвел взгляд. Диана была слишком чистой, слишком светлой. Она смотрела на него, как на героя, а он-то знал, что он всего лишь Даня Кашин, который не знает, что будет завтра, и боится этой неизвестности пуще огня. Он наслаждался ее вниманием, как кот на солнышке, но любое ее движение в сторону серьезности заставляло его внутренне сжиматься.
— Пойдем, — он резко встал, сбрасывая с себя гипнотическое очарование этого взгляда. — Покажу тебе одно место.
Он протянул ей руку, и она, не раздумывая, вложила свою маленькую, холодную ладонь в его большую, сильную руку. Ее сердце забилось чаще. Это был их первый настоящий контакт.
Он привел ее на крышу старого дома где-то в районе Сенной. Вид оттуда открывался сюрреалистический: море серых крыш, купола соборов, подсвеченные странным перламутровым светом, и где-то вдали, за Невой, — шпиль Петропавловки, воткнутый в бледное, почти белое небо.
— Ого! — было все, что смогла выдохнуть Диана, раскинув руки, словно пытаясь обнять весь этот город сразу. — Даня, это нереально!
Он смотрел не на город, а на нее. На то, как ветер треплет ее волосы, как горят ее глаза, как она, вся такая хрупкая и восторженная, стоит на краю крыши, словно собираясь взлететь. В этот момент он поймал себя на мысли, что хотел бы остаться в этом мгновении. Заморозить его. Выключить ту часть мозга, что шептала: «Осторожно, она тебе не пара, ты ее только покалечишь».
— Красиво, — сказал он глухо, имея в виду вовсе не панораму Петербурга.
Она обернулась, поймала его взгляд, и ее щеки залил румянец. Она подошла ближе.
— Спасибо, что привел меня сюда.
— Не за что, — он потушил о гравий сигарету. — Просто подумал, тебе понравится.
— Мне нравится, — прошептала она, поднимая на него глаза. — Мне нравится все. И город. И ночь. И то, что я здесь с тобой.
Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Он чувствовал исходящее от нее тепло, слышал ее учащенное дыхание. Его рука сама потянулась к ней, коснулась щеки. Кожа была прохладной и невероятно нежной.
Это был их первый поцелуй. Неловкий, несмелый, соленый от слез внезапного счастья, выступивших на ее глазах. В нем не было страсти, зато была какая-то щемящая, пронзительная нежность, от которой у Дани свело живот. Он длился всего несколько секунд, но когда они оторвались друг от друга, мир вокруг изменился. Он стал четче, ярче, острее.
— Пойдем к моим, — сказал он, снова взяв ее за руку. Его голос звучал хрипло. — Там ребята собрались.
Его «ребята» — это была разношерстная компания из парочки студентов-недоучек, пары музыкантов и одного философствующего алкоголика — ютылись в той самой коммуналке. Дверь им открыл долговязый парень с гитарой в руках — Слава, лучший друг Дани.
— А, Кашин привел свою музу! — радостно воскликнул он, пропуская их внутрь.
Комната была затянута сизым табачным дымом. На полу, застеленном потертым ковром, сидели несколько человек, в воздухе витал запах дешевого вина, пыли и вдохновения. Даня чувствовал себя здесь своим. Он был здесь своим. Он был центром этой вселенной. Он шутил, смеялся, подпевал Славе, который наигрывал что-то из «Кино».
Диана сидела рядом на подоконнике, подобрав под себя ноги, и наблюдала. Она мало говорила, но много улыбалась. Она впитывала атмосферу этой богемной свободы, этой легкой безалаберности, которой ей так не хватало в ее упорядоченной, отличницкой жизни. Она смотрела на Даню, на то, как он горит здесь, в центре своего маленького мира, и понимала, что потеряла голову окончательно.
Он иногда бросал на нее взгляды, как бы проверяя, все ли она еще здесь. И каждый раз встречал ее взгляд, полный такого обожания, что ему становилось и пьяняще хорошо, и мучительно стыдно. Он подошел к ней, налил ей вина в пластиковый стаканчик.
— Не хочешь присоединиться? — кивнул он в сторону общего веселья.
— Я и так присоединилась, — улыбнулась она в ответ, отхлебнув вина. Оно было кислым и терпким. — Мне и так хорошо. Я как на спектакле. Очень интересном.
— Я не актер, — нахмурился он.
— Я знаю. Ты — режиссер, — парировала она.
Его это задело за живое. Она была права. Он выстраивал эту жизнь, этот образ, этот вечер. Он режиссировал реальность вокруг себя, чтобы не видеть ее настоящей, серой, будничной изнанки.
Ночь тянулась, белая и безвременная. Гости постепенно разошлись. Слава, хлопнув Дани по плечу, удалился к себе в комнату. Они остались одни в затихшей квартире. Тишина была густой, насыщенной, звенящей.
Он стоял у окна, курил, глядя на пустынный двор-колодец. Она подошла сзади, обняла его за талию и прижалась щекой к его спине.
— Даня, — ее голос был приглушенным. — Я сегодня так счастлива.
Он потушил сигарету, развернулся и взял ее лицо в ладони. Второй поцелуй был совсем другим. Не таким нежным, более жадным, требовательным, полным того самого страха и того самого желания, которое клокотало в нем самом. Это был поцелуй-вопрос, поцелуй-исповедь, поцелуй-прощание с одиночеством, которое он так лелеял.
Они оказались в его комнате. Узкая железная кровать, заваленная книгами и дисками, гитара в углу, плакаты на стенах. Он зажег свечу, и комната наполнилась трепетными тенями.
Он смотрел, как она стесняется, расстегивая джинсы, как ее руки дрожат. Он видел, как свет пламени играет на ее бледной коже, подчеркивая хрупкость ключиц, изгиб бедра. Он чувствовал, как бьется ее сердце — бешено, по-птичьи — когда он прикоснулся к ней.
Он был опытен, но она — совсем нет. Было неловко, она путалась в конечностях и ее дыхание сбивалось. Но в этой неловкости была какая-то святая, первозданная чистота. Когда все закончилось, она прижалась к нему, вся взмокшая, с мокрыми от слез ресницами, и прошептала:
— Я тебя люблю, Даня.
Он замер. Эти три слова повисли в воздухе, как приговор. Он не ответил. Он не мог. Вместо этого он обнял ее крепче, прижал к себе, чувствуея, как мелкая дрожь пробегает по ее телу. Он целовал ее волосы, ее лоб, ее сомкнутые веки, пытаясь передать через прикосновения то, что не мог выговорить.
Он лежал и смотрел в потолок, слушая, как ее дыхание выравнивается и она засыпает, вся уткнувшись носом в его плечо. На душе была странная, непривычная теплота, смешанная с леденящим страхом. Он был счастлив. По-настоящему, глубоко, до мурашек. И этот ужасно пугало. Потому что счастье — это ответственность. А он к ответственности был не готов.
Он лежал и слушал, как за окном просыпается город. Звенели трамваи, кричали первые чайки. Белая ночь отступала, уступая место обычному серому утру. А Даня все не спал, чувствуя, как на его руке затекла и занемела рука спящей девушки, и не решаясь пошевелиться, чтобы ее не разбудить.