Алва

Как бы ни гневался наш король, мой брат Элдар, я могу сдержать его, говорю без лишней скромности, ведь это истина. И, сдерживая его гнев, я каждый раз вспоминаю орден паладинов.

Из жизнеописания Олинтры

В столичной церкви командор паладинов Мирсен перебирал в руках письмо, полученное утром. Он долго вчитывался с больной головой в написанное, но понимал плохо: «требую твоего срочного приезда», «нужно серьезно поговорить», «поезжай сразу же», «главнокомандующий орденом паладинов Эрно».

— Что? — бормотал Мирсен каждый раз, когда опускал взгляд на буквы.

Эрно писал часто, и за восемь лет в столице у Мирсена скопилось более тридцати писем, но главнокомандующий ни разу не требовал вернуться в Крепость. Должность Мирсена и не предполагала возвращения, ведь командор должен был быть мостом между орденом и церковью, между Крепостью и столицей, должен был передавать новости и согласовывать провизию.

Командор тяжело вздохнул, прикрыв глаза рукой. Украдкой он взглянул на гонца из Крепости, жадно евшего похлебку за соседним столом в трапезной, и не узнал его лица: видимо, новобранец.

— Главнокомандующий сказал, что вы должны ехать со мной, командор, — сказал гонец, отставив миску.

— Что? — Мирсен, вернувшийся к письму, поднял голову. — Прямо сейчас?

Гонец испуганно захлопал глазами и промямлил:

— Д-да, командор.

Видимо, вопрос Мирсена прозвучал резче, чем ему этого хотелось. Он замялся и сказал, виновато опустив глаза:

— Хорошо. Сообщу преподобной матери — и поедем.

В ответ юноша кивнул и унёс пустую миску. Как только он скрылся за дверью, Мирсен тяжело поднялся со скамьи и вышел в духоту позднего лета.

Столичная церковь величиной и роскошью соответствовала столице, и, несмотря на то что Мирсен видел её каждый день, она пробуждала в нём какие-то древние странные чувства. Запрокидывая голову, Мирсен пытался взглядом обхватить её каменные стены, два мнимых этажа, окна, расположенные в два ряда и украшенные наличниками из камня, но не мог. А широкие тяги на углах и вовсе делали церковь ещё выше, хотя казалось, что выше некуда.

Мирсен остановился на каменной тропинке, соединяющей купальню, пристройку, кухню и хранилище с книгами и свечами, нужными для церковных служб. Из купальни вышли послушницы, вынося чистую посуду, а это значит, что полуденная служба уже закончилась, и преподобная мать сейчас должна была быть в главном зале.

Командор отогнал налетевшую мошкару и, пытаясь унять нарастающую тревогу, прошёл к боковой двери в церковь с внутреннего двора. У парадного входа и в главном зале толпились люди, громкие голоса которых доносились до Мирсена, но, несмотря на это, он четко различал среди них медовый голос преподобной матери.

Проходивший через витражи солнечный свет оставлял на каменном полу разноцветные пятна, привлекавшие детей. В углу на руках у женщины плакал младенец. Две послушницы помогали старикам подняться со скамей, расставленных у стен, и покинуть церковь. А преподобная мать, невысокая женщина чуть старше Мирсена, разговаривала возле алтаря с поникшим мужчиной. Около неё собирались люди, желающие поделиться горем или радостью.

Мирсен нашёл себе свободное место недалеко от собравшихся в круг детей, думая о том, какое неудачное время он выбрал, но раз главнокомандующий наказал ехать сразу, то пришлось отвлечь преподобную мать. Мысли командора путались, перескакивали с важного на незначительное. Он то вспоминал до сих пор внушающую страх Крепость — дом ордена паладинов, то думал о родном потерянном доме.

Последний день в родовом поместье дома Сконд, где он родился и вырос, Мирсен запомнил на всю жизнь. Заплаканного пятнадцатилетнего мальчика отцовские слуги насильно затолкали в повозку, которая полдня тряслась по столичному тракту, а затем завернула в лес. Мирсен никогда не был в том лесу, где обычно охотилась знать, потому что отец не брал его с собой. Когда Мирсен расстраивался из-за этого, мама нежно гладила по голове, успокаивая: «Ты подрастешь и обязательно поедешь с ним». Наверное, она бы гордилась тем, что он стал командором, если бы не умерла.

Людей стало меньше, и преподобная мать заметила Мирсена. Её посвящение совпало с назначением командора, и они оба, юные, непонимающие, оказавшись наедине с новой жизнью, долго привыкали к новым себе и друг к другу. На мгновение Мирсен уловил тоску в сердце, но быстро отогнал её и улыбнулся.

— Что-то случилось? — спросила она, когда командор подошёл ближе.

— Мне нужно вернуться в Крепость, — тихо ответил Мирсен, наклонившись к её уху.

Он протянул письмо, но преподобная мать остановила, помотав головой:

— Потом.

Мирсен кивнул:

— Пойду собираться.

Преподобная мать вернулась к заплаканной женщине, а Мирсен вышел из зала. Он знал, что много времени не потратит, чтобы собрать нужные вещи, поэтому медленно, оттягивая момент, побрёл по тропинке к жилой пристройке.

Маленькую комнату командора, которая для него была роскошью по сравнению с общими спальнями в Крепости, из единственного окна заливал солнечный свет. На сундуке своего дня ждал тёплый кафтан и меч, подаренный главнокомандующим Эрно в день посвящения. Перевязь с мечом командор закрепил на поясе, немного одежды бережно сложил в дорожную сумку, а вот парадный доспех с эмблемой ордена, видевший свет только по праздникам, оставил: в Крепости он бесполезен. Не мог Мирсен уйти и без длинных писем, с нежностью хранимых под соломой на кровати, будто кто-то чужой желал их найти.

Письма от сестры он получал тайно через послушниц, но это случалось редко. В церковь госпожу Присциллу из дома Сконд всегда сопровождал отец, градоправитель столицы, делающий вид, что не знает никакого командора Мирсена.

В тот день, когда его забрали, плакал не только пятнадцатилетний мальчик, но и маленькая ничего не понимающая Присцилла. Она тогда махала ему рукой и кричала: «Возвращайся скорее!», но Мирсен не вернулся и уже никогда не вернется.

Перевязанные тонким шнурком письма Мирсен спрятал в сумку под одежду и вышел во двор. Он взглянул на церковь, ожидая уловить хоть каплю грусти, но ничего. Церковь впустила его и выпустила так же, как и впускала и выпускала множество других людей каждый день. Церковь не стала для него и новым домом — домом, которого командор лишился и, видимо, уже не обретёт.

У бокового входа Мирсен встретил преподобную мать. По привычке она собрала, прижимая к себе, пальцы в замок у груди, будто что-то сокровенное спрятала в ладонях. На ветру широкое церковное платье шумно развевалось и вторило спокойным указаниям, которые она раздавала собравшимся послушницам. Мирсен смущённо подошёл.

— Что случилось? — она обернулась к нему, искренне обеспокоенная.

— Эрно просит приехать.

— По какой-то причине?

— Нет, — он замялся. — О причине не писал.

Преподобная мать отвела взгляд, кивнула:

— Я принесу вам медовку, командор, — и ушла.

Гонец ждал у ворот, придерживая двух взнузданных и оседланных рыжих лошадей. Послушницы, видимо, узнавшие об отъезде Мирсена, стояли в стороне и поглядывали на них.

— Эрно дал? — удивился командор и, протянув руку, поздоровался с лошадью.

— Да, эта для вас, — ответил гонец и передал повод Мирсену.

— Как зовут?

— Вашу — Вишня, а это Вереск. — Он с любовью погладил коня.

Мирсен усмехнулся:

— Надеюсь, Вишне понравится моя компания.

— Ну как ей может не понравиться, командор, — громко сказала преподобная мать, подходя ближе.

Она смотрела на Мирсена с улыбкой, на которую он не мог ответить. Необходимость прощаться каждый раз убивала его, нужные слова не находились. Лучше бы он тайно уехал, сделал вид, что это все неважно, и они друг другу никто.

— Благослови вас Творец, — сказала преподобная мать.

Гонец с теплом отблагодарил её за еду, а Мирсен лишь выдавил:

— До свидания, — и одним четким отработанным движением сел на лошадь.

— Мирсен! — преподобная мать встрепенулась. — Это тебе.

Командор принял из её рук небольшой мешочек и легко сжал пальцами. Внутри захрустели сушёные листья, и сразу запахло медовкой, которую Мирсен пил по вечерам от плохих снов.

— Спасибо, — прошептал он.

Махнув на прощание послушницам и преподобной матери, Мирсен выехал за церковные ворота и попал в гудящий, как осиный улей, город. Торговля на площади начиналась с первыми лучами солнца и заканчивалась, только когда торговцы валились с ног от усталости. За прилавками стояли и тихие старики, и во весь голос зазывающие дети.

— Господин! Господин! Бусы для жены! Из Раабхарии! — Бусы в руках мальчика сверкнули на солнце.

— Пастила-а! Пастила-а! Яблочная! Грушевая!

Мирсен спокойно проезжал мимо: не господин он, жены у него нет, и не будет, а пастилу так вообще терпеть не может. Разглядывающие товары жители расступались перед всадниками, но ехать рядом с гонцом Мирсен все равно не мог, поэтому оставил юношу позади. Тот, отвлекшись на молодую торговку пастилой, отстал, и командор свистнул.

— Простите, командор, — виновато сказал он, вернувшись.

— Как тебя звать-то? — бросил через плечо Мирсен.

— Я Вольп, командор! — Вольпу пришлось кричать, чтобы перебить голоса торговцев.

— Ну, поехали, Вольп.

Главная улица, вымощенная камнем, вела их мимо несуразных двухэтажных домов с вывесками ремесленников: столица застраивалась неравномерно и где-то впопыхах. Жители с опаской косились на Мирсена, на лошадь и на меч, но некоторые, узнав в нем того самого командора паладинов, почтительно здоровались. Вольп с открытым ртом разглядывал прилавки, расположенные на первых этажах домов-мастерских, и их жителей. Иногда он поднимал голову и осматривал вычурные крыши, на которых реяли разноцветные флаги ремесленных цехов.

Громко ругались ткач и кожевенник, мастерские которых соседствовали. К спору присоединилась тонкая, как иголка, портниха, и Вольп с интересом остановился.

— Вольп! — Мирсен затылком почувствовал, что гонец отвлёкся.

Ему хотелось скорее выехать из осиного города, насладиться лесной тишиной, поэтому Мирсен крепко сжал повод, сдерживая себя от перехода на рысь, но люди, повозки, другие всадники все равно не позволили бы.

Проехав городские конюшни, Мирсен выдохнул. Вдалеке уже виднелись открытые крепостные ворота, а за ними бескрайние поля, в золоте которых трудились крестьяне. Холодный ветер, вестник осени, который сдерживали столичные дома, превращая в неприятный сквозняк, свободно гулял над полями. Он всколыхнул волосы Мирсена, когда тот пересек ворота, и пробрался под кожаный жилет, заставив командора поёжиться. Вишня довольно фыркнула, и Мирсен пустился рысью по столичному тракту.

Вольп поравнялся с командором: широкая дорога позволила. Яркое солнце слепило глаза, заставляло их щуриться, но Вольп все равно с интересом и не стесняясь поглядывал на командора.

— Первый раз в столице, Вольп? — спросил Мирсен, когда они перешли на шаг перед едущей впереди телегой.

— Нет, командор, бывал пару раз, — краснея, ответил гонец, — но все равно непривычно.

— А сам откуда?

Солнце скрылось за облаками и позволило Мирсену хотя бы на мгновение открыть глаза. Он взглянул на Вольпа, чье лицо россыпью покрыли крупные и бледные веснушки. Короткие волосы, растрепанные ветром, торчали в разные стороны.

— Из Линдадета, командор, — ответил он.

— А, — Мирсен со знанием дела нахмурился, — город коневодов, наслышан-наслышан. В конюшнях работал?

Вольп покачал головой:

— Нет, из семьи землепашцев.

— А в Крепость как попал?

— С детства мечтал, но мать отпустила только год назад.

Мирсен улыбнулся: не все мечтающие дети, когда вырастали, приходили в Крепость и становились паладинами. Иногда туда приводила или беспощадная бедность, или голод, или пожар, уничтоживший дом. Укравший кошель у знатной дамы мальчик, испуганная девочка-сирота, проигравший все деньги в кости парень — все они уже не удивляли Мирсена, а вот Вольп, проделавший немалый путь из Линдадета просто потому, что в детстве преподобная мать их церкви интересно рассказывала истории, — да.

— И как тебе в Крепости, Вольп? — спросил Мирсен. — Все так, как представлял?

— Да! — восторженно ответил он, и Мирсену нечего было сказать на это.

Каменная глыба, именуемая Крепостью, холодная и внутри, и снаружи, даже при ярком солнце выглядела серой и мрачной. Её строили на славу — не зря же она стоит столько лет — но без вкуса. Мирсен, разнеженный и особняком дома Сконд, цветущим, пышущим жизнью, и королевским дворцом, который куда ни глянь сиял золотом, понял это, как только приехал. Крепость давила, лес вокруг неё пугал, в некоторые места внутреннего двора никогда не попадало солнце, и снег там не таял до самого лета. Мирсен не видел в Крепости ничего из рассказов: ни блеска доспех, ни боевого мастерства, ни славы, ни веры.

Пропустив несколько телег и повозок, он остановился и предложил Вольпу:

— Сократим путь?

Миновавшая густой лес грунтовая дорога к Крепости, возможно, и была полезной во время войны: она не вела напрямую к столице и позволяла отступить в том случае, если бы столицу захватили. Но сейчас паладинам, везущим провизию оттуда, приходилось тратить несколько часов, объезжая лес. За эти мирные годы люди и лошади вытоптали несколько сотен тропинок напрямую через лес, где холм был не таким крутым, но прижилась всего одна — узкая и виляющая между деревьями. Вольп с воодушевлением воспринял слова Мирсена. Они повернули направо, проехали между полей по заросшей тропе и въехали в прохладный лес у подножия гор. Солнце скрылось за пышными еловыми лапами. Шум тракта сменился тихим звуком лесной жизни.

Надеясь, что за восемь лет здесь мало что изменилось, Мирсен шёл впереди. Так и было: паладины не изменяли себе и всё ещё пользовались именно этой тропой. Она поднималась по склону вверх, вела то налево, то направо, минуя кочки и ямы, но в какой-то момент всё равно пришлось спешиться. Ноги Мирсена ступили на мягкую влажную землю, укрытую мхом.

Лошади зафыркали, а Мирсен с наслаждением вдохнул густой лесной запах и прислушался к песни ветра, раскачивающего верхушки елей. Вольп позади него молчал, отчего нравился командору еще больше.

Неожиданно Крепость возникла перед ними, будто только что выросла из земли. Каменный забор, окружавший внутренний двор и защищавший паладинов сейчас только от диких зверей, зарос мхом и слился с лесом; только до старых ворот, которые старались чистить, не дошла его рука. Подходя к ним, Мирсен сжал повод и, прикрыв глаза, тяжело вздохнул. Он не решился постучать и сделал вид, что засмотрелся на горы. Вольп подвёл лошадь, трижды ударил по воротам, и эхом разлетелись удары, спугнув птиц.

— Давно горы не видел, — серьезно сказал Мирсен, скрывая неловкость и будто оправдываясь, — даже соскучился.

Вольп и не заметил этого, только улыбнулся:

— Да, командор, я долго привыкал к ним.

— Эй! — за воротами послышался хриплый голос. — Вольп, это ты?

— Да-да, открывай скорее!

Загремел засов, и между створок показалась лысая голова старика-привратника. Он увидел Вольпа, просиял и распахнул ворота, пропуская во внутренний двор.

— О, неужто это вы, командор? — воскликнул старик, когда Мирсен подошёл ближе.

— Да, здравствуй, Ризз, — Мирсен поймал его протянутую руку.

— Сразу и не узнал, старость своё берёт, простите! — Он улыбался. — Да вы почти не изменились! Сколько там лет прошло? Шесть?

— Восемь. — Мирсен смущённо покосился на Вольпа.

— Точно! Восемь! Вот потеха-то, совсем память отшибло! — рассмеялся старик Ризз.

Он еще долго болтал, ни к кому не обращаясь, пока Мирсен оглядывался: всё было таким же, как в день его отъезда. Та же непросохшая земля, на которую не попадало солнце, тот же камень вокруг, заросший мхом и лишайником. Время не властвовало над Крепостью; лишь лес пробирался внутрь и засылал юные ели узнавать, как обстояли дела у ордена. Некоторые ели оставались здесь расти в привычной тени.

Мирсен взглянул на устремлённые в небо сторожевые башни, на серые флаги, трепетавшие на яростном горном ветру. Он обернулся к старику Риззу:

— Главнокомандующий у себя?

Но увлеченный пустыми разговорами Ризз не услышал командора, и вместо него с улыбкой ответил Вольп:

— Да, командор, он не вылезает сейчас из-за стола.

— Тогда я сразу к нему.

Со вздохом Мирсен выпрямился и, стараясь не оглядываться по сторонам, быстро пересёк пустой двор. В худшем случае его ждал долгий путь по тёмным коридорам через общие залы, полные старых знакомых, которые так и не стали ему ни друзьями, ни соратниками. В лучшем — он никого не встретит.

Мирсен удачно проскочил мимо кухни, где паладины были заняты подготовкой к ужину, встретив пару парней, которые не узнали его и которых не узнал он. Подходя к оружейной, командор замедлился и сразу понял, что зря: там его будто поджидала она — Туинэ.

— Мирсен! — крикнула она, когда он прошел мимо открытых дверей. Мирсен поджал губы, раздражённо прикрыл глаза, но всё же остановился.

— Мирсен? — вторил ей мужской голос рядом, а за ним еще несколько из столовой и кухни: — Командор приехал?

Паладины замешкались, отвлекаясь от дел, но, убедившись, что это точно он, шумно стеклись в широкий коридор, образовав толпу вокруг Мирсена. Залитый румянцем, он неловко улыбался и не успевал отвечать каждому.

— Как сам, командор? — Зивен дружески ударил его по плечу. — Возмужал!

— Нет-нет, шалфеем пропах! — прижимая Мирсена к себе, кричала Лиша, главная в кухне. — Ну, ты понюхай!

— В прошлую поставку пива мало было, командор, ты в следующий раз договорись с ее преподобием...

Мирсен кивал: да, конечно, обязательно. Они отжали ему руку, помяли жилет, повисли на шее и исчезли так же быстро, как появились. Только Туинэ, сжимая в руках длинный лук, с хищной улыбкой, которую Мирсен видел каждый день, живя в Крепости, смотрела на него из оружейной. Годы не тронули ни вытянутого бледного лица, ни темной косы, опустившейся до колен.

— Соскучился? — довольно бросила Туинэ.

Опустошённый Мирсен лишь устало улыбнулся и ушёл. Туинэ никогда не славилась добротой, а, услышав слухи о знатном происхождении Мирсена, и вовсе жестоко подтрунивала над ним, пока они не выросли.

В конце коридора винтовая лестница увела Мирсена на второй этаж в ещё один коридор, увешанный гобеленами с изображениями истории ордена. Тот же путь, та же дверь к Эрно — третья от лестницы, те же лица, привычные, но чужие. Мирсена замутило.

Все-таки кое-что изменилось в Крепости: главнокомандующий Эрно располнел.

— Напомни мне, когда вернусь в столицу, отправлять вам меньше пива, — сказал Мирсен, увидев его. Эрно сидел за пустым столом.

— А! Мирсен! — Сладость в голосе главнокомандующего развеселила командора. — Мой мальчик!

Эрно вскочил, уронив стул, и Мирсен улыбнулся: несмотря на десятилетнюю разницу в возрасте, он всё ещё «мой мальчик».

— Ну, что ты стоишь в дверях как неродной! Проходи-проходи! — На круглом и румяном, как свежий блин, лице главнокомандующего сияла улыбка.

Мирсен вошел, затворив дверь, и встал в страхе пошевелиться. Что-то родное осталось в Эрно, но выглядел он чужим, знакомым и незнакомым одновременно. От подтянутого и подвижного мужчины, который никому не давал поблажек на тренировках, почти ничего не осталось.

— Её преподобие здорова? — Эрно хмуро поднял стул и сел.

Несмотря на горящий очаг, рядом с Эрно стояла металлическая грелка — подарок от владычицы церкви. Мирсен даже на расстоянии вытянутой руки ощущал исходящее от нее тепло.

— Да, всё хорошо.

После короткого кивка лицо главнокомандующего омрачилось:

— У нас проблемы, Мирсен.

— А я-то подумал, что ты меня на пир позвал.

— Будь серьезен, потому что это серьезно! Мне нужен твой зоркий ум.

— Что случилось? — Мирсен напрягся, но чуть-чуть, пока еще не всерьез.

— Тебе лучше послушать то, что принесли мне вчера, к сожалению, не певчие птички, — ответил Эрно, покачав головой. Он оглядел Мирсена и добавил: — Скинь вещи и возвращайся сразу же. Тебе подготовили комнату на третьем этаже. Первая дверь.

Он протянул ключ.

— Неужели не буду спать со всеми? — Мирсен неловко скривился, изображая улыбку.

— А ты командором не хотел становиться! — Эрно рассмеялся. — Всё, иди.

Личной комнатой не все могли похвастаться в Крепости, хотя пустующих было полно, и Мирсен, скрывая нарастающую радость, вышел. По лестнице он взлетел через ступеньку. Радость напомнила ему детство: что-то подобное он ощутил в тот день, когда мама подарила деревянный меч — его первый меч. Ключ повернулся нехотя, и дверь со скрипом открылась. Мирсен вошел и, чтобы хоть немного света попало внутрь, оставил дверь распахнутой. Маленькая комната, каменные стены и пол которой покрывали старые шкуры, походила на покои в церкви, но здесь пахло не теплым деревом и травами, а сыростью и старостью. Мирсен чихнул.

Никак не хотел поддаваться сундук, но заскрежетали металлические петли, давно не видевшие вара, и командор скинул туда сумку. Придерживая ножны, он одним движением развязал кожаный пояс и с любовью положил меч, уже настоящий, стальной, на укрытую мехами кровать.

Мирсен улыбнулся, выходя из комнаты, и пойманная улыбка смутила его. Успокаиваясь, он прикрыл глаза — в самом деле, что он как ребенок — и вернулся к Эрно. Тот, все еще задумчивый, сидел, собрав руки в замок, и смотрел в стол, будто там сейчас появятся ответы на волнующие его вопросы.

— Хорошо, — сказал Эрно, когда Мирсен вошел. — Они сейчас придут.

— Они?

— Да, колдуны.

Мирсен вскинул брови, вглядываясь в лицо главнокомандующего в поисках усмешки, но Эрно остался невозмутимым.

— Что? — прошептал он, подходя ближе. — Что ты сказал? Колдуны?

Эрно вздохнул, спрятал лицо в ладони.

— Да, Мирсен, мне слов не хватит, чтобы объяснить...

— Во что ты влез? — Страх смешался с раздражением и заставил Мирсена повысить голос.

— Я влез?! — Эрно закричал в ответ. — Ты меня за дурака держишь?

В дверь постучали, и Мирсен в страхе обернулся.

— Войдите! — крикнул Эрно, и по его лицу Мирсен понял, что разговор окончен.

В комнату главнокомандующего вошел бледный юноша, через прозрачную кожу которого проступали синие вены, и за ним низкая женщина с большим вороном на выставленной руке. Даже при тусклом солнечном свете черное оперение птицы блестело и переливалось, как смазанная жиром сталь, привлекая внимание, а круглые влажные глаза смотрели в душу Мирсена и искали, за что зацепиться.

Юноша дружелюбно улыбнулся:

— Рады снова видеть вас, главнокомандующий.

— Мирсен, это Отто, — Эрно указал на юношу, — а это Мегена, дочь старосты общины. — Она молча кивнула. — Это командор Мирсен.

Отто улыбнулся шире, но лицо Мегены осталось безразличным. Эрно заёрзал на стуле, складывая руки то на груди, то на столе, и громко запыхтел.

— Пожалуйста, расскажите всё командору, — начал он с нескрываемым раздражением. — Вот всё так же, как было вчера...

Мегена без стеснения закатила глаза и тяжело вздохнула:

— Ещё раз? — У неё был томный взгляд уставшей от всего женщины.

Испуганно Мирсен покосился на Эрно, зная, что тот не привык к неповиновению. Её тон явно смутил главнокомандующего, и тот нахмурился:

— Я хочу, чтобы командор Мирсен не упустил ни одной детали!

— Конечно, главнокомандующий, — встрял Отто, делая примирительный шаг вперед, — как пожелаете.

— Мы прибыли с письмом от её святейшества владычицы церкви, — начала Мегена, переглянувшись с Отто.

Эрно замешкался на мгновение, а потом протянул Мирсену письмо, вытащив из ящика в столе. Печать церкви, которую Мирсен много раз видел, пока жил в столице, была разломана. В исписанном мелким почерком листе, от которого пахло привычным шалфеем, владычица церкви сердечно приветствовала Эрно, вспоминала его юность, а затем просила тайно приютить колдунов в Крепости на неопределённое время. В конце Мирсен нашёл имена колдунов, среди которых были и Отто с Мегеной, но ни слова о причинах просьбы.

— Зачем вас скрывать здесь, в Крепости? — спросил Мирсен, поднимая глаза от письма.

— Её святейшество покинула столицу, — сказал Отто, на что командор вскинул брови. — Перед этим я успел повидаться с ней. Она говорила... — колдун замялся, — что тучи сгущаются, петли затягиваются и...

— И это как-то связано с тем, что советница Ина уехала, — перебила Мегена.

— Да, — подтвердил Отто.

Мирсена ответ не порадовал:

— И что?

Улыбка сошла с лица колдуна, он испуганно взглянул на командора. Злобно гаркнул ворон, оглушив Мирсена, но ни Мегена, ни Отто не шелохнулись.

— Пока её святейшества нет, нам лучше скрыться, — вставила Мегена.

Мирсен старался не обращать внимания на её пропитанный яростью взгляд и продолжал:

— Каким образом вы успели увидеться с ней, Отто? И где?

Тот неловко замялся, и, как показалось Мирсену, его снова возникшая улыбка обрела оттенок вины.

— Отто несколько лет жил во дворце и собирал сведенья, — ответила Мегена и вскинула голову, готовая защищаться.

— Шпионил?

— Да.

— По приказу её святейшества?

— Именно.

То ли в испуге, то ли в замешательстве Эрно косился на Мирсена, пока он, ища подвох, оглядывал колдунов. Головная боль только зарождалась, но уже заметно гудела в его затылке.

— В качестве доказательства у меня есть это, — сказал Отто и протянул небольшой серебряный медальон, достав его из внутреннего кармана.

Мирсен не скрыл удивления.

— Ты знаешь, что это? — тихо спросил Эрно.

— Я уже видел подобный медальон. К преп... — Мирсен осёкся, разглядывая его. — К ее преподобию приезжала женщина несколько недель назад с таким же.

Он провёл большим пальцем по выгравированной церковной свече на медальоне. Они сопровождали Мирсена всю жизнь: в детстве мама рассказывала, почему свечей на алтаре семь и почему они разной толщины и длины, когда водила его в столичную церковь, и сейчас командор на празднества надевал серый плащ, на котором за скрещёнными мечами горели те же свечи.

— Её святейшество называет нас заинтересованными в делах церковных, — гордо сказал Отто. Видимо, ему льстило такое доверие со стороны владычицы, но Мирсен только больше хмурился.

— Она любит странно выражаться... — пробурчал Эрно.

— Это убедило вас, командор? — Мегена с вызовом смотрела на него.

Мирсен замялся и еще раз взглянул на медальон. Выгравированная свеча Творца, самая длинная и тонкая из всех, должна была что-то сказать командору, но он не понимал. В каких делах они заинтересованы? В личных делах владычицы?

— Да, конечно, — ответил командор, протягивая Отто медальон. Тот принял его и с благодарностью улыбнулся.

— А где староста? — встрял Эрно. — Я бы хотел, чтобы она тоже присутствовала здесь.

— Не переживайте, — ответила Мегена, позволив себе улыбнуться. Ворон на её руке внимательно слушал, покачивая головой. — Моя матушка узнает всё дословно, и, если ей будет что сказать, я вам передам.

Возникшее молчание тревожило Мирсена, а воздух в комнате, и так несвежий, сгустился.

— Спасибо, что пришли, — сказал он с улыбкой. — Рад знакомству.

Мирсена порадовал одобрительный взгляд Отто, которым он взглянул сначала на командора, а затем на Мегену, но женщина осталась равнодушной. Поняв, что разговор окончен, они вышли из комнаты. Эрно чуть выждал и спросил, обратившись к Мирсену:

— И что думаешь? — Он явно был недоволен: слишком громко пыхтел.

— Что тут думать? — Мирсен задумчиво облокотился на край стола, сложив руки на груди. — Есть письмо, есть медальон...

Недовольно цокнув, Эрно откинулся на спинку стула и воскликнул:

— И что? А если поддельные?

— Хватило бы тогда и письма! — Мирсен невольно ответил с вызовом. — Зачем им так заморачиваться? По-твоему, тут мудрецы собрались?

— Меня не проведёшь, Мирсен!

— Я не сомневаюсь, но что мы сделаем? Рванём за владычицей? А вы нас, случаем, не обманываете, ваше святейшество? — Мирсен выходил из себя. — Она нас как на дураков глянет, — и добавил писклявым голосом: — Я же передала вам письмо!

Эрно устало потёр глаза, и Мирсен, повернувшись к нему, продолжил:

— Мы же подчиняемся церкви. Без вопросов. А тут четко написано: «Пожалуйста, дорогой главнокомандующий Эрно, приютите этих людей, накормите их и скройте от злых глаз», — он говорил тихо, размахивая при этом письмом.

— Дорогой Эрно! — кричал главнокомандующий. — Накормите! Сколько их там? Двести?

— Тридцать два человека. — Мирсен откинул письмо.

— Тридцать два! — Кулак Эрно с грохотом упал на стол.

— Её святейшество перечислила имена и даже подписала возраст...

— Тридцать два колдуна! Может, ты забыл откуда весь сыр-бор? Королева ванны принимает из их крови после того случая, но её святейшеству, видимо, начхать на нас. И почему именно сюда, в Крепость?..

— У нас нет выбора, Эрно. — Мирсен покачал головой.

— Из ума выжил? Совсем размяк среди послушниц?

— Тут и церковная печать, и подпись её святейшества, и медальон! Если возникнут проблемы, она сможет с этим разобраться.

— Конечно! Я вижу, как эти женщины сели в королевском саду пригубить вина и обсудить, как же лучше поступить: вздёрнуть нас или отрубить нам головы. — Эрно вскочил. — Мирсен, я позвал тебя сюда как глас рассудка, потому что я ничего не понимаю, а ты...

— А я подчиняюсь приказу, как ты меня учил. Они сами понимают, в каком положении находятся и привыкли скрываться. Никто не знает о том, кто они такие, и никто не узнает.

— Ты должен проследить за ними.

— Что? — Мирсен отпрянул от стола.

— Это колдуны. Они опасны. Ты должен узнать насколько.

— Эрно, судя по письму, с ними дети и старики. Кого из них ты боишься больше?

— В любом случае ты ими займёшься. Познакомишься со всеми, посмотришь, кто на что горазд, и пристроишь к работе, если что. А то кормить еще тридцать два человека!

— Ты вызвал меня за этим?

— А кого еще? — Эрно нахмурился. — У тебя язык подвешен, пару раз улыбнёшься, построишь свои щенячьи глазки и всё, тебя сразу как родного примут! Ты же мост между церковью и орденом, это твоя работа. И не надо мне тут глаза закатывать! Это приказ.

Мирсен коснулся переносицы, прикрывая глаза, а затем спросил:

— А что ты другим сказал?

— Что деревня этих несчастных людей сгорела, — Эрно недоумённо взглянул на него, — поэтому церковь приютила их.

— И что, все поверили?

— Я главнокомандующий, или кто? Конечно, все поверили!

Мирсен с усмешкой покачал головой и, кивнув на прощание, вышел из комнаты главнокомандующего.

Какая-то часть сопротивлялась тому, что происходит, но ноги сами несли Мирсена в общую спальню. Он мог бесконечно морщиться без стыда на приказы Эрно, ворчать, закатывать глаза, но это не мешало Мирсену выполнять всё, что скажет главнокомандующий. Ему сказано проследить, значит, он проследит, даже несмотря на невыносимую головную боль.

Колдунов согнали в пустующую спальню: паладинов было в три раза меньше, чем кроватей во всей Крепости. Мирсен вошёл в длинную тёмную комнату, под которой находилась кухня, обогревающая её жаром, и спальня оказалась наполнена непривычным для Крепости шумом: рыдал младенец, скрипучими голосами спорили старики, а одна из женщин звонко смеялась. К нему сразу подбежал Отто. Светлые волосы были собраны назад, а рукава закатаны, будто он только что оторвался от работы.

— Командор! — воскликнул он. — Что-то случилось?

— Можно просто Мирсен. Нет, зашёл проведать. — Боль прожгла затылок командора, и Мирсен перешёл на шепот.

Отто просиял и в порыве чувств схватил его за руку:

— Очень рад! У нас всё прекрасно! Спасибо!

— Отто! Отто, поди сюда! — завопила женщина с плачущим младенцем на руках. Она стояла в нескольких шагах от них.

— Простите, командор, я сейчас, — виновато улыбнувшись, ответил Отто и убежал.

Внимательно осматривая людей, Мирсен остался в дверях. Они не обращали на него внимания, занятые своими делами: разбирали вещи, играли в кости, разговаривали. Но командор не мог сосредоточить взгляд, руки невольно тянулись к голове, будто могли одним прикосновением унять боль.

Младенец неожиданно успокоился, стало тише, и Мирсен взглянул на Отто. Тот с мягкой улыбкой убрал руку с живота ребенка, что-то сказал женщине и вернулся к командору.

— Вы, — начал Мирсен, ищущий теперь везде подвох, — что-то сделали?

— Так заметно? — Отто покраснел. — Простите, мы знаем, что пока главнокомандующий не доверяет нам, и все это понимают.

— Эрно хочет узнать, какие риски у ордена. — Или этого хочет сам Мирсен?

— Если посмотреть со стороны, командор, то огромные. — Распахнутые голубые глаза Отто дотягивались до сердца. — Орден Спокойствия сейчас будто снова начал искать. Мы, конечно, не слышали про убийства, но Ина, — Отто опустил глаза, — куда-то уехала. Это настораживает.

— Ина? — Слова долетали до ушей Мирсена, но теряли смысл.

— Советница ее величества, — Отто встрепенулся. — Она же глава ордена...

— Да-да, видел её как-то в церкви.

Мирсен мутным взглядом посмотрел за спину юного колдуна. Община напомнила муравейник, в котором каждый на первый взгляд занят своим делом, но на общее благо. Так младенец, недавно плачущий, был на руках уже у другой женщины, пока его мать помогала зашивать одежду.

— Тут все умеют колдовать? — спросил Мирсен.

Отто обернулся, будто не понял, о ком он спрашивает, а затем ответил с улыбкой:

— Нет, командор, некоторым просто не повезло связать жизнь с нами. Я не всё смогу вам объяснить. Лучше дождаться Фангоса, он больше смыслит в колдовстве...

— Фангоса? — Мирсен нахмурился: слишком много вопросов он задает. — Не видел такого имени в письме.

— Он с нами не живет, лишь помогает иногда. Надеюсь, вы скоро с ним познакомитесь! — Улыбка Отто растапливала сердце Мирсена и заставляла улыбаться в ответ.

— Он приедет?

— Да, мы предупредили главнокомандующего, но, боюсь, — Отто смутился, — господин Эрно забыл...

Мирсен ухмыльнулся:

— Он не господин, Отто, но да, мог и забыть. Я разберусь, — добавил он и удивился сам себе. Откуда это искреннее желание помочь? Тоже колдовство?

Мирсен, недовольный собой, опять нахмурился, сложив руки на груди, и спросил:

— А как именно вы успокоили ребенка?

— Это сложно, командор, объяснить... — Отто сжался и сделал шаг назад.

— Отто просто стесняется. — Мегена выплыла из тёмного коридора — где она была? — и подошла к ним. Ворона с ней не было. — Он лекарь.

Отто опустил глаза:

— Но немного не такой, как вы привыкли...

— Колдовство, — Мирсен осёкся и невольно перешёл на шепот, — и на такое способно?

— Отто вам позже расскажет. Пойдёмте, раз вы здесь, познакомлю с матерью, — Мегена прошла мимо них внутрь, Мирсен последовал за ней.

Теперь люди отвлеклись и покосились в их сторону. Мирсен на мгновение смутился: их испуганные взгляды проходили мимо Мегены, всех неожиданно заинтересовал командор. Мегена повела его в дальний угол спальни, где за ширмой в деревянном кресле сидела старуха. Седые грязные волосы слипшимися прядями падали на лицо, а костлявые руки, покрытые темными пятнами, сжимали шерстяное покрывало, которым она укрыла ноги.

— Мама, это командор Мирсен, — сказала Мегена. — Командор, это моя мать Вальпура, староста нашей общины.

— Добрый день, Вальпура, — с нарочитой серьезностью произнёс Мирсен, выпрямившись. — Главнокомандующий Эрно попросил меня проверить, как вы обустроились, — ложь невольно вырвалась.

Тёмная скрученная фигура старухи не двинулась. Голова осталась опущенной, а лицо — скрытым за волосами. Мирсен непонимающим взглядом посмотрел на Мегену. Отто бесшумно приблизился к ним со спины и спросил:

— Вальпура, как вы себя чувствуете?

Старуха не отреагировала и на него.

— Прошу прощения, — начал Мирсен, но Мегена перебила его:

— Я думаю, теперь вы понимаете, почему она не присутствовала у главнокомандующего.

— Ваша мать не слышит?.. — он обернулся к ней.

— Нет, что вы, просто старость, командор, беспощадна, — прошептала она, потянувшись к лицу Мирсену. Её горячее дыхание обожгло щёку, и он поёжился, вызвав у неё улыбку.

— Мирсен, давайте я вам тут всё покажу, — сказал Отто, приблизившись к командору.

— Нет, — Мирсен отпрянул, — я ненадолго зашёл. Простите.

Он прошёл мимо них, пересёк спальню и, не оглядываясь, вышел. День из плохого превращался в паршивый, и головная боль только усугубляла это. Волной накатила слабость, и, когда он прошёл мимо открытой двери в кухню, предательски ощутил пустоту в животе, но сейчас ни за что бы не согласился ужинать со всеми в столовой: слишком много людей, слишком сильная головная боль.

Поднявшись на третий этаж, Мирсен схватился за стену. От боли, перешедшей покалыванием во все тело, потемнело в глазах. Ноги не слушались, а пальцы онемели. Мирсен остановился, глубоко вдохнул и сделал последний рывок. На кровать он упал без чувств.

Белый свет от затянутого пеленой неба бьёт в глаза. Мирсен крепко сжимает меч и стоит посреди поля. Крупные снежинки падают на лицо и сразу тают. Вокруг люди, лица которых темны и размазаны, как грязь, яростно бьются друг с другом, но лязг оружия и их крики еле слышны. Мирсен чувствует, что победа близка, хотя и не понимает, кто друг, а кто враг. Чей-то до боли знакомый женский голос шёпотом возле уха отвлекает его, зовёт. Мирсен в растерянности оглядывается по сторонам, ищет её, пока вокруг рассыпаются в белую пыль люди. Он остаётся один посреди поля, влажного от крови и растаявшего снега.

«Мирсен!» — Мама с улыбкой стоит в шаге от него, молодая и красивая, какой он её помнит. Чёрные волосы волнами лежат на плечах, а руки, всегда тёплые и мягкие, прижаты к груди. Он вновь пятнадцатилетний плачущий мальчик, сжимающий деревянный меч.

Мирсен делает шаг, но нога проваливается в землю, заставляя его упасть на колени. Ему страшно поднять голову и взглянуть на маму в последний раз, потому что он знает, что сейчас будет. Это всегда происходит. Отец кладёт руки на её шею и со всей силой сжимает. Мирсен слышит, что шея трещит, как первый лед на реке, и поднимает голову. Мама неестественно громко хрипит, смотрит пустым взглядом на него и шепчет его имя. Мальчик закрывает глаза, и командор просыпается.

Яркие сны, одни и те же на протяжении тринадцати лет, стали привычным делом, но почему тогда он не смог перестать плакать? Мирсен поднялся. Тяжёлые капли упали на ладони. Вот оно, преимущество отдельной комнаты, — никто этого не видел. И Мирсен позволил себе разреветься в темноте, прикрывая глаза.

Бездна в груди поглотила весь дневной свет и обычную жизнь, которой жили все вокруг. Он — маленький лжец, существующий лишь во снах, не живущий, а только делающий вид, но когда-нибудь и Эрно, и преподобная мать поймут, что общались всё это время с мертвецом.