Алва

Может, душа моего младшего брата не тянется к созиданию и он не хочет следовать заповедям нашего Отца, но второго шанса достоин каждый...

Олинтра об Уре

Из жизнеописания Олинтры

Если удачливых людей Рикса поцеловал в момент их рождения, то в Алву он смачно плюнул.

В темноте купальни она не могла разглядеть даже ладони, выставленные перед лицом. Всё вокруг казалось обманчиво бесконечным, ненастоящим, близким и далёким, и она сама казалась себе растворённой во тьме. Только бочки с водой, в которые Алва упиралась ногами, и порывы ночного ветра, выгоняющие остатки тепла, возвращали её к реальности.

Бочки, ветер и крики. Тонкие деревянные стены пропускали всё, что происходило за дверью, так, будто Алва стояла рядом.

- Как ты можешь, Нидрак! Она моя дочь! - Голос мамы Алва узнала бы и среди тысячи кричащих одновременно женских голосов.

- Уходи отсюда! - градоправитель отвечал ей твёрдо. - Не вынуждай меня звать стражу.

Ночь тянулась, как назло, слишком медленно, а сон к Алве не приходил. В то время как крики с улицы падали на голову, били по ушам и отзывались болью в сердце, она в попытке спрятаться от них съёживалась и прижималась к стене. Сейчас хотелось лишь одного: чтобы всё закончилось.

Неожиданно крики перешли в шёпот и всхлипы, которые унёс ветер, и тишина осела на пустом церковном дворе. С шумным вздохом Алва поднялась, на ощупь подошла к двери, стараясь ни обо что не удариться, и ухом прижалась к холодному дереву. Копошащиеся в голове мысли, будто черви, отвлекали раз за разом, и мнимые шорохи шагов путались с шелестом травы. Отпрянув от двери, Алва замерла. Думала ли она в тот момент, что Монти умрёт? Хотела ли она этого?

В темноте среди размытых серых очертаний мерещилось его живое бледное лицо, и ничего не менялось, даже когда Алва закрывала глаза. При мысли о нём сердце забилось так, будто готовилось выпрыгнуть из груди, застучало где-то в висках, а дыхание сбилось. Стены купальни, невидимые, но явственно ощутимые, потянулись друг к другу и зажали Алву между собой. Они сомкнутся сейчас, точно сомкнутся, и раздавят её. Алва схватилась за ручку двери и в ужасе дёрнула. Заскрежетал навесной замок с той стороны. Она останется здесь.

И поделом.

Рука осторожно скользнула по шероховатой старой двери в привычном страхе посадить занозу, как будто это имело значение сейчас. Самая большая заноза - острый кол - была в сердце и отзывалась голосом, который уже никогда не запоёт.

Она дёрнула ещё раз, и ещё, и ещё. Запертая дверь и запертая Алва остались наедине, пока не послышались шаги. На мгновение Алва не поверила своим ушам, когда тяжело, со скрипом повернулся ключ в замке с той стороны. Она отступила назад: слишком рано для суда, ведь он должен состояться утром, и упёрлась в стену, когда дверь открылась.

Лицо Новы тускло освещал старый фонарь. Она, держа его в левой руке, тихо вошла.

- Что ты делаешь? - на выдохе спросила Алва, когда Нова закрыла дверь.

- Не шуми.

- Почему ты не дома? - не унималась Алва.

- Дома? - Черты лица Новы, обычно мягкие, как поднявшееся тесто, ужесточились за этот длинный день. - О каком доме ты говоришь?

Поставив фонарь на одну из закрытых бочек, Нова устало села на лавку. Чёрные тени затанцевали на стенах от колыхнувшегося пламени свечи в фонаре.

- Ты думаешь, я вернусь в дом Монти? - спросила она.

Когда его имя сорвалось шёпотом и растаяло в темноте, Алва шумно выдохнула и опустилась на пол. Теперь они с Новой разделяли не только счастливые воспоминания, накопленные за двадцать лет и бережно хранимые в сердце, но и воспоминания о смерти Монти. Алва чувствовала, что он, живой или мёртвый, теперь всегда рядом, где-то между ними.

- Если ты сможешь меня когда-нибудь простить, - дрожащим голосом сказала Алва, - то прости.

Взглянув на неё покрасневшими глазами, Нова неуверенно встала.

- Я хотела лишь убедиться, что ты в порядке, - ответила она. - Завтра тебя ждет покаяние, а затем - суд. Я буду молиться за тебя, Алва, - и вышла, оставив её в темноте.

Повернулся в замке ключ, и Алва закрыла глаза. Когда-нибудь это закончится.

- Вставай!

От мужского голоса сон, который не сразу пришёл к ней этой ночью, потрескался и разломился. Алва еле открыла опухшие глаза.

В дверях стоял стражник: она поняла это по эмблемам на жилете. Позади него просыпался новый день, и церковный двор застилал утренний туман.

Алва опустила ноги на холодный пол и взглянула на сводчатый потолок. Когда-то, много лет назад, под крышей купальни жили птицы, и после утренней службы она выбегала с Новой во двор к их гнезду, чтобы углядеть там смешных лысых птенцов. Мама-птица, - Нова была уверена, что это мама, а не папа, - звонко ругалась на Алву и Нову и пыталась подлететь ближе к ним, отогнать от гнезда. Алва знала и видела, что птице было страшно, но всё равно она бездумно неслась на них, невинно стоящих рядом. Гнездо в итоге разорила церковная кошка, и Нова, узнав об этом, расплакалась.

- Быстрее! - рявкнул стражник, и Алва встала.

Спина ныла, голова гудела. На ватных ногах она подошла к стражнику. Тот сразу схватил её за предплечье, но его руки были пусты: негоже, видимо, каяться в кандалах.

- Ей нужно поесть! - На тропинке рядом с другим стражником стояла Нова, голову которой закрывал шерстяной платок, спадающий на плечи.

- Ты слишком печёшься об убийце своего мужа, - ответил тот другой. Нова вспыхнула, но сразу осунулась, отворачиваясь от него.

- Ты! - закричала Алва. - Болван!

Стражник, ведущий её к церкви, больно сжал руку и дёрнул, прошипев:

- Умолкни.

Под обеспокоенным взглядом Новы он провёл её мимо, заворачивая к боковому входу. Алва никак не могла разомкнуть глаза, взгляд, привыкший к темноте, предательски размывался при свете зарождающегося дня.

В пустом главном зале преподобная мать стояла у алтаря и сжимала в руках засушенный шалфей, скрученный для окуривания. Ожидая Алву, горели свечи. Стражник толкнул её, ноги не выдержали, и она упала перед преподобной матерью, выставив руки перед собой. Вчерашний порез на ладони раскрылся от удара, и боль пронзила руку. Алва злобно обернулась на стражника, но мужчина уже вышел из церкви.

- Алва, - преподобная мать повернулась к ней, - время покаяться.

Темно-красные тяжелые юбки церковного одеяния оказались у лица Алвы.

- Какую заповедь Творца ты нарушила? Какой путь выбрала?

Преподобная мать говорила спокойно, но требовательно, как никогда раньше, и Алва, уставившись в пол, боялась, что не выдержит гнева, который вызывала одна мысль об этой женщине.

- Алва, отвечай.

«Я выбрала путь разрушения», - сейчас Алва обязательно скажет. Она должна пройти через это.

- Ты знала? - спросила она, отгоняя мысли и поднимая глаза на преподобную мать. - Ты знала, что они приехали за Аннет?

Лицо преподобной матери не дрогнуло. Ожидала ли она такого?

- Мы здесь только для твоего покаяния. Остальное нас не интересует. Время брать ответственность за свои поступки, Алва...

- А когда ты будешь брать ответственность? - Голос Алвы так и хотел сорваться на крик. - Например, за то, что знала и ничего не сказала!

Преподобная мать молча отвернулась. Запахло жжёным шалфеем, дым от которого серой струйкой устремился к потолку.

- Шалфей откроет твою душу, - сказала она, повернувшись к Алве.

Будто обнимая, дым окутывал Алву, жёг глаза и нос, пока перевязанный тонким шнурком шалфей тлел. Она зажмурилась.

- Открой глаза, - сказала преподобная мать. - Скажи, что ты сделала с Монти из дома Варлат.

- Я толкнула его, - на выдохе ответила Алва, невольно отстраняясь от дыма.

- Нет.

- Я толкнула его!

Преподобная мать поднесла шалфей ближе, и Алва почувствовала идущее от него тепло. Невольно вдохнув дым, она закашляла, а из глаз потекли болезненные слезы.

- Нет, Алва, ты убила его.

Алва, замерев, пыталась сделать вдох, но воздух, полный дыма, как мелкие камни на дне реки царапали голые ноги, оцарапал горло и грудь изнутри. Её замутило, и внутренности предательски свело резкой болью. Она убила его.

- Первая заповедь Творца.

- Созидай, - Алва ответила охрипшим голосом больше по привычке, появившейся за много лет и много церковных служб.

- Вторая заповедь Творца.

- Меняй.

- Третья заповедь Творца.

Вот она, её заповедь.

- Не разрушай.

Преподобная мать одобрительно кивнула:

- Какую же нарушила ты, Алва?

- Третью... - Другого ответа и не могло быть.

- Скажи это, Алва.

- Я нарушила третью заповедь Творца.

- Что ты сделала?

- Я убила... - Алва подняла голову. Преподобная мать посмотрела ей в глаза. - Я убила Монти из дома Варлат.

В ответ на признание Алвы она кивнула и отвернулась к алтарю, давая ей вдохнуть. Глаза жгло от слёз, которые непрерывно текли, хоть дыма и стало меньше. Дрожащей рукой Алва коснулась мокрой щеки.

- У тебя был шанс измениться. - Ставший нечеловеческим голос звучал приглушённо, будто пробирался сюда из другого места. - Я говорила это всегда и тебе, и твоей матери, но ты выбрала другой путь, и ты будешь нести за него ответственность.

Не узнав преподобную мать, Алва испугалась. С ней говорил Он? Темно-красные юбки слились с деревянным полом, и образ преподобной матери растворился в дыме. Не в силах обуздать нарастающий страх Алва согнулась, прижимаясь лбом к полу.

Ты хочешь стать, как они?

Теперь же голос был здесь и четко звучал отовсюду: он был в Нандете, в церкви и в её голове. Куполом нависал над ней, заполняя собой все пространство.

Нет, скажи мне, каково тебе жить, зная, что твои руки пропитаны кровью, убийца?

Повторяя последнее слово - убийца, убийца, убийца, голос становился громче до тех пор, пока не перешёл в вопль. Алва зажала уши ладонями, но тише не стало, и тогда она, погружённая в первородный ужас, начала шептать, не слыша себя:

- Нет, нет, нет, нет...

Её, как волной, накрывало нечеловеческой силой откуда-то извне, из недосягаемого неизвестного мира, чужого и родного одновременно. Пол уходил из-под ног, и Алва уже была нигде и везде, как и голос, бьющий по ушам так больно, что на и так мокрых глазах выступили слезы.

Неожиданно разорвав связывающие её и голос нити, сухая рука коснулась ладони и рывком оторвала её от головы Алвы.

- Я задала тебе вопрос!

Преподобная мать стояла у алтаря и зло смотрела на Алву сверху вниз. Исчезло всё, будто и не существовало никогда, оставив после себя лишь еле заметный гул в голове, но эта сила, это ощущение впиталось в тело Алвы, растеклось теплом, впечаталось в разум, как естественное знание о том, кто я. Теперь же и церковь, и преподобная мать, и покаяние, и суд казались мелочью, полупрозрачной пылью, тонким слоем лежащей на ее жизни.

- Алва, не уходи от ответа, - продолжила преподобная мать. - Ты раскаиваешься?

Её тяжелое лицо женщины, которая когда-то улыбалась и тихо ругала Алву за шалости, теперь выглядело бессмысленным и пустым. Преподобная мать ничего не значила и не ей было суждено решать судьбу.

- А ты? - спросила Алва и получила в ответ разочарованный взгляд. - Не перед тобой мне раскаиваться и не тебе меня судить.

Тяжело поднимаясь с пола, Алва покачнулась на слабых ногах. Гудящую голову на мгновение закружило, но Алва сделала глубокий вдох и смогла устоять. Набравшись сил, она тихо сказала:

- Ты никто.

Неожиданная пощёчина откинула её голову в сторону. Алва сделала шаг назад, но не упала и, дотронувшись до горячей щеки, рассмеялась.

- Ты опасна, Алва, как и твоя сестра. Я буду молиться, чтобы этот недуг обошёл стороной хотя бы твоего брата, - сказала преподобная мать. Её лицо исказила непривычная злость.

- Моей сестре четырнадцать лет. Она не опаснее комара...

- Ты была слепа и не увидела то, что увидела я, потому что ты такая же! - Преподобная мать сорвалась на крик. - Аннет способна на ужасные вещи, Алва... А то, что не может измениться, должно быть разрушено во благо.

Наклонившись к алтарю, преподобная мать забрала с металлического блюдца для трав потухший шалфей. Она сделала шаг к главному входу церкви мимо Алвы, завершая разговор, но Алва, ведомая гневом, схватила её запястье и прошипела:

- На что это ты намекаешь?

- Не смей! - преподобная мать напряглась и застыла.

Алва и не понимала, что говорит. Слова вырывались, а голос дрожал:

- Только дёрнись, и я сломаю тебе руку под взором Творца, и буду права, потому что измениться здесь не можешь только ты.

- Тебя казнят, Алва, и душа твоя, живущая разрушениями, никогда не переродится! - женским криком наполнилась церковь.

- Тем более мне тогда нечего терять, - Алва сильнее сжала руку. - На что способна Аннет?

- Я сейчас позову стражников.

- Да пожалуйста, можешь даже заплакать.

Но преподобная мать не заплакала.

- Я видела их, Алва! - тяжело дыша то ли от страха, то ли от гнева, кричала преподобная мать. - Я видела, что они делают! Твоя сестра такая же! Такая же, как и все колдуны!

Грубо Алва оттолкнула её, и женщина упала перед алтарем, ударившись спиной и расплескав воск от свечей. Ни одна из них не потухла.

- Ты просто старая и никчёмная женщина, - спокойно ответила Алва. Теперь преподобная мать позволила себе заплакать. - Ты убила Аннет, покайся.

Сделав неловкий шаг назад, Алва прикрыла глаза, и твердость её тела и разума исчерпала себя. Она упала во тьму.

Дверь в таверну от её легкого касания распахивается, и Алва заходит внутрь. Зал сияет в солнечном свете, который отражается от вычищенных столов и пола и весело бьёт в глаза солнечными зайчиками. Отовсюду разливается, как река после летних ливней, песня, но слов Алва разобрать не может. Ей непонятно, кому принадлежит голос: мужчине или женщине, до тех пор, пока она не видит Монти, сидящего в центре зала. Вокруг него люди, лица которых искажены счастьем. Они радостно улыбаются и смотрят на него, на его золотые кудри и на его прямое идеальное лицо. Монти поёт.

Алва счастлива. Даже когда Монти встает с места и подходит к ней, песня не кончается, продолжает литься водой из кувшина судьбы и утекать вместе с его жизнью. Улыбаясь самой красивой улыбкой, Монти берёт её за руку и уводит за собой. Зал таверны растягивается и уносит за собой столы и людей, создавая место для их танца. Монти переплетает пальцы, у него - тонкие, длинные, созданные для музыки, у нее - красные, шершавые от топора и стирки. Они стоят слишком близко друг к другу. Монти касается губами её щеки, прижимает к себе, но Алва испуганно оглядывается по сторонам, пытаясь найти Нову, ведь он её муж - что она может подумать? Жар разливается по телу, любовью и счастьем бьётся её сердце. Не в силах сопротивляться желанию Алва кладет руку на его плечо, но что-то отвлекает, какое-то невнятное воспоминание из другого мира просачивается в их маленький мир, и Алва смотрит на лицо Монти, светящееся изнутри.

- Ты же умер, - на выдохе произносит она.

- Да? - Монти искренне удивляется и вскидывает светлые брови.

Половицы скрипнули за спиной Алвы, потянуло воздухом, нагретым солнцем. Сил подняться и обернуться не было. Она надеялась, что это вошли стражники, которые сейчас поднимут её и уведут на казнь, ведь все, что не способно меняться, должно быть разрушено.

- Я принесла тебе хлеб.

Алва разомкнула опухшие от слез и боли глаза и увидела кожаные сапоги, подаренные Нове на свадьбу. Она стояла у её лица, сжимая в руках завёрнутые в ткань куски свежего хлеба, и запах жжённого шалфея сменился запахом испечённого теста.

- Тебе нужно поесть.

Болью отозвалась попытка подняться. О том, чтобы встать на ноги, речи и не шло, поэтому Алва поднялась на колени и взяла протянутый хлеб, еще теплый, как руки Новы. Алве казалось, что она умирает.

- У тебя рука опухла, - тихо сказала Нова.

Алва взглянула на руку, расплывающуюся перед глазами. До этого она и на замечала ноющую боль, которая возникала при малейшем движении. Покрасневшие, налитые кровью пальцы еле сгибались, а ладонь с присохшим платком стала мягкой, как тесто. Не сказав ни слова, Алва откусила хлеб.

- Я видела его во сне, - сказала она, прожевав, но получилось как-то невнятно, тихо.

- Что? - Нова наклонилась к ней.

- Нова, я убила твоего мужа, а ты таскаешь мне хлеб! - Алва сорвалась на крик и почувствовала, что это конец.

- Я... - Нова смотрела под ноги, сжимая левой рукой юбку. - Я не знаю, что мне делать, Алва.

Солнце коснулось витражей над алтарем, и разноцветные лучи ослепили Алву. Под взором Творца, вспоминая его голос, ей хотелось сжаться, превратиться в муравья и быть раздавленной большой человеческой ногой. Алва плакала, не переставая жевать хлеб. Когда кусок закончился, она посмотрела на Нову. Та стояла неподвижно, не поднимая головы, бледная, будто не спавшая всю ночь. Белые волосы, не прикрытые косынкой, сворачивались в идеальные маленькие кольца. За это её дразнили овечкой.

Монти тоже дразнил.

Алва разревелась, упала к ногам Новы, хватаясь за е1 юбку. Плач слился с бездумным шепотом и перешёл в рев.

- Ты что творишь? - закричала Нова, опускаясь на колени рядом с ней. - Ты чего?

- Я хочу, - голос не поддавался, срывался, а рыдания не останавливались, - чтобы это закончилось...

Нова прижимала ее к себе и мягко гладила по голове. Она что-то говорила, наклонившись ближе, шептала ей в ухо, но Алва не слышала. Не осталось сил ни плакать, ни стоять на коленях. Алва сама не поняла, как снова оказалась лежащей на полу у алтаря под разноцветными лучами.

- Я позову Аллиота! - закричала Нова. - Ты вся горишь!

Солнечные лучи грели спину, но всё равно Алве было холодно, холоднее, чем ночью в купальне. Мелкой дрожью содрогались плечи. Будто гвоздями, прибило к полу потяжелевшую голову, и Алва даже повернуться не могла, только взглядом следила за убегающей Новой.

Закрывая глаза, она проваливалась в сон, а открывая их, видела знакомых и незнакомых людей, которые безмолвно разговаривали между собой. Кто-то показывал на неё пальцем, кто-то подходил ближе и смотрел в лицо. Заходила и мама, чьи щёки и глаза покраснели от бесконечного потока слез, и Каллеб, чью голову заботливо кто-то перебинтовал. Они все говорили, говорили и говорили до тех пор, пока руки не подняли Алву над полом. Она чувствовала, что это пришёл Он, пришёл, чтобы забрать её.

Он бы спросил, зачем она это сделала, а она бы не смогла ответить, она бы лишь умоляла пощадить Аннет, маленькую невинную Аннет, любовь к которой сейчас была единственной причиной оставаться здесь.

Пахло смесью терпких трав, уносящих Алву в те дни, когда мама отпаивала её горькими отварами при любом кашле. Очнувшись, сначала она почувствовала ноющую боль в руке и тепло, а затем пустоту, когда к ней вернулась память. Пересохшие губы слиплись, полопались и только через боль позволили открыть рот, но и это не помогло: воздуха предательски не хватало, несмотря на порывы прохладного ветра через открытое окно. Собравшись с силами, Алва подняла порезанную руку и увидела мокрые бинты, видимо, благодаря которым боль чуть утихла. Запах знакомых трав шёл именно от них. Скорее всего, под бинтами через несколько дней она обнаружит аккуратно зашитый Аллиотом порез, который потом заживет в уродливый шрам. Обнаружит, если доживёт.

За дверью сначала послышались голоса, а затем кто-то громко вошёл.

- Я не могу ждать! - кричала женщина. - Сколько ей нужно времени?

- Госпожа Ливандра, при всем уважении... - ответил ей знакомый мужской голос. - Я не могу сказать.

- Пожалуйста, госпожа, ради Творца...

- Я не могу! И она тоже не может!

Дерево предательски застонало, когда Алва попыталась встать, опёршись локтем. Сил не хватило, и, если бы не чья-то рука, она упала бы обратно.

- Рановато ты, - сказал мужчина, укладывая её обратно. Алва подняла глаза и увидела градоправителя Нидрака, бледного и осунувшегося. Позади него стоял лекарь Аллиот и рыжеволосая женщина, лицо которой казалось подозрительно знакомым.

- Алва может принять сейчас отвар, и есть шанс, что после сна я смогу поднять её на ноги, - сказал Аллиот, обращаясь к женщине. Та кивнула.

Градоправитель Нидрак отступил от кровати, пропуская лекаря к Алве. Никто не разговаривал с ней и даже не смотрел, а сил спросить, что в кружке, которую протянул Аллиот, у неё не было. Она молча выпила и закрыла глаза.

А затем болезненный сон разбился на четыре острых осколка.

Серый заяц неподвижно лежит на кровавом снегу, и его образ сменяется быстро-быстро, как мелькают на реке солнечные блики, на косу рыжих волос, на твердый снежок в теплой руке, на солнечный диск на затянутом белом небе. Беззвучно Алва выкрикивает имя - но не понимает чье - и слышит имя - но не понимает чье - выкрикнутое где-то нечеловеческим голосом. Заяц смотрит на неё чёрными блестящими глазами, и кровь из его распоротого живот не перестаёт течь.

- Разве это справедливо?

Аннет стоит рядом и плачет, шмыгая носом.

- О, Творец, какая же ты плакса, - отвечает Алва, закатывая глаза.

Проснувшись, Алва выдохнула облачко пара, а с мокрой ладони закапал растаявший снег. Ощущение приближающейся смерти ушло, она чувствовала себя намного лучше и смогла подняться с кровати. В общей спальне церкви, где обычно спали послушницы и теперь спала она, совсем не было света. Открытое окно еле пропускало затухающее солнце: наступали сумерки.

Мужчина, которого Алва заметила не сразу, сидел напротив нее в тени у двери в главный зал, покачиваясь на стуле, и смотрел не моргая.

- Ты кто? - неокрепшим голосом спросила Алва.

- А ты кто?

При виде незнакомого мужчины, несмотря на боль, Алва невольно напряглась. Она осторожно оглядела спальню - никого. Если Хёрта подослала с ней разобраться какого-нибудь родственника, то у Алвы в таком состоянии нет шансов, и ни церковь, ни взор Творца её не спасут.

- Ну? - надавил он.

Хотя, приглядевшись, Алва поняла, что его щербатое лицо, слишком загорелое, тёмное, как квас, казалось знакомым.

- Алва.

- Да я знаю, - рассмеялся мужчина. - Говорят, будет суд, мол, девчонка убила любимого барда города... Про тебя говорят?

Алву будто окатило ледяной водой, и она недовольно отвела взгляд.

- Мое имя Та-ка-рэ, - ответил мужчина, отвлекая ее. - Запомни, девочка.

- Такарэ?

- Такарэ.

Маленькие чёрные глаза невозмутимо разглядывали её так, что стало неловко. Мужчину нисколько не смущало, что в комнате они одни, и, видимо, он сидел здесь, даже когда Алва спала. Отвращение смешалось со злостью - кто такой? И Алва быстро сделала вид, что разговор о суде и убийстве прошёл стороной.

- Ты здесь зачем? - с вызовом спросила она. - Я тебя среди стражи не видела.

- Зато ты меня видела в другом месте, помнишь? - Даже в полумраке Алва заметила, как мужчина со странным именем довольно улыбнулся, и его левый глаз сощурился, будто жил отдельно от правого.

Нахмурившись, она попыталась вспомнить его лицо, но вместо этого перед глазами был лишь то мгновение: нож, мокрое белье на веревке, тёмный пол таверны, кровь. И снова: нож, мокрое белье на веревке, тёмный пол таверны, кровь.

Лицо Монти, мёртвое, будто исчезло из памяти, и вместо него она видела лицо живое: вот Монти пел так, как умел только он, вот Монти смеялся, никого не стесняясь, а вот Монти улыбался, и эта улыбка сейчас показалась Алве самой невинной из всех, самой красивой, как во сне. В попытке скинуть с себя наваждение Алва схватилась за голову.

- Ты чего? - громко спросил Такарэ. - Голова заболела?

Он неожиданно вскочил, уронив стул, но Алва выставила руку, и Такарэ остановился. Её пугала мысль, что он может дотронуться до неё, и становилось до тошноты мерзко, но не от него, а от себя.

- Я тут за твоим состояние пришёл следить, - он взглянул как-то обиженно, видимо, уловив её страх. - Велено позвать лекаря, если вдруг что.

- Зачем лекаря? - тяжело дыша, спросила Алва. Слабость волнами захлёстывала, но она старалась изо всех сил этого не показывать, недоверчиво поглядывая в сторону мужчины.

Встав поближе, Такарэ сложил оголённые руки на груди. Он был намного выше ростом и больше многих знакомых парней: Алва бы с ним не справилась ни при каких условиях, поэтому пришлось следить за языком. Его широкую грудь закрывала темная рубашка, а на ногах были дорожные штаны и тяжелые сапоги, покрытые пылью и грязью. Ни на торговца, ни на стражника Такарэ не походил, хотя его вид кричал, что он вот только вернулся с дороги, и оставалось лишь гадать, кто же он такой.

- Всё нормально, - сказала Алва, прислонившись спиной к стене. - Я в порядке.

Такарэ довольно кивнул и вернулся к двери. Подняв стул, он сел в ту же позу, что и до этого.

- Раз ты проснулась, то будем разговаривать, - начал он. - Не люблю тишину.

- Разговаривать о чём?

- Помнишь историю о старце Пире? - Алва покачала головой, и, вздохнув, Такарэ продолжил: - Эх, ты. Ну я расскажу, будет тебе уроком.

Хитро прищурившись, он откинулся на спинку стула и взглянул на потолок, но рассказа не начал. Решив его не торопить, Алва снова огляделась. На табурете возле кровати стояла кружка, судя по запаху, с отваром, который дал ей лекарь Аллиот. Ощутив невыносимую жажду, Алва припала к ней. Отвар закончился, а рассказ не начался. И тогда она, вытерев рукавом мокрые губы, спросила:

- Ну?

- А? - Такарэ будто проснулся.

- Старец, как его там...

- Точно! - Он сел ровно и посмотрел на Алву. - Это еще до Шестерых было.

Алва не выдержала:

- Чушь...

- Что, думаешь, до них людей не было? - Такарэ отвечал, не скрывая недовольства. - То, что Элдар умудрился своё имя везде вписать, а чужие стереть, ещё ни о чем не говорит. И до него правили.

Алва нахмурилась и еле слышно фыркнула, но спорить не стала, тем более что Такарэ сильно отличался от других людей, которых она встречала. То ли цвет кожи, то ли манера говорить с хрипотцой выдавала в нём чужеземца. О других странах и народах Алва знала крупицы, но чувствовала, что этот мужчина не отсюда, а значит может знать чуть больше остальных.

- И чем же прославился твой старец?

- А тем, что старец Пир - первый человек, который служил церкви, чтобы искупить вину, - с улыбкой ответил Такарэ. Не заметив на лице Алвы удивления, он продолжил: - Ему дали второй шанс, и он прожил жизнь, беспрекословно следуя заповедям, хотя ему пророчили казнь.

Алва кивнула, понимая, к чему весь этот рассказ.

- Что же сделал старец Мир?

- Пир.

- Пир.

- Об этом история умалчивает.

Несмотря на отвар, который постепенно расслаблял голову Алвы, она не могла успокоиться. На языке вертелись сотни вопросов о ней, о суде и о том, кто такой этот Такарэ на самом деле. Старец Пир интересовал её в последнюю очередь, но осторожность и предчувствие не давали Алве раскрыть рот.

Чем дольше длилась тишина, тем сильнее раскачивался на стуле Такарэ.

- Скажи мне, девочка, ты часто сюда ходишь?

- Сюда?

- В церковь.

Алва оглядела спальню, вспоминая сегодняшнее утро.

- Сейчас уже нет, - она вздохнула, - но раньше ходила каждый день.

О том, что она ходила ради Новы, Алва умолчала. В детстве любое место казалось ей интересным и в любом месте она могла хорошо повеселиться, поэтому стены церкви, которая должна была стать обителью тишины и уединения, слышали их смех непозволительно часто. И даже утренний разговор с преподобной матерью не смог убить в Алве любовь к этому месту.

- Молиться ходила? - Такарэ вырвал ее из воспоминаний.

- Иногда да, иногда нет.

Явно задумавшись, он замолчал, а затем продолжил:

- А он говорил с тобой? Хоть раз?

Воздух в спальне потяжелел, Алва еле смогла вздохнуть.

- Он? - голос задрожал. - Кто?

- Творец! - Такарэ вскинул руки и недовольно нахмурился. - Или ты другому богу молишься?

Осторожно Алва посмотрела на него в попытке разглядеть в выражении лица какой-то намек. Он знает? А он вообще может знать?

За дверью послышался шум, вырвав Алву из мыслей так резко, что она дёрнулась. Такарэ же не сдвинулся с места. Женские голоса, насколько слышала Алва, явно раздражённые, приближались к ним. Она тяжело вздохнула, узнав один из них: скоро здесь будет преподобная мать.

Но ураганом в спальню влетела не она.

- Вы не имеете права! - послышалось за спиной вошедшей женщины. - Нидрак, сделай что-нибудь!

Она оставила отчаянные возгласы преподобной матери без ответа, захлопнув за собой дверь, и даже не обратила внимания на Такарэ, а сразу подошла к Алве. Рыжие волосы, собранные в закрученную на макушке косу, отдельными прядями обрамляли лицо, усыпанное мелкими шрамами, будто ледяной ветер оцарапал его. Внимательно осмотрев Алву со всех сторон, как будто осматривала лошадь перед покупкой, она спросила:

- Как ты себя чувствуешь?

Алва кивнула и неуверенно ответила:

- Хорошо.

- Моё имя Ливандра. - Женщина гордо выпрямилась. - Я приближенная владычицы церкви, и судить тебя буду я.

Где-то в горле застрял ком, и Алва безмолвно открыла рот. Ощутимо качнулась кровать, на которой она сидела, и из-под ног ушёл пол. В страхе повиснуть в воздухе Алва схватилась за деревянное основание, острый угол которого впился в зашитый порез, но она не обратила внимания.

Повисла тревожная тишина. Ливандра явно ждала какого-то ответа.

- Никакого уважения! - Распахнулась дверь. Краем глаза Алва увидела преподобную мать. - В этой церкви главная я!

Даже не обернувшись, Ливандра бросила через плечо:

- Убери её.

На фоне поднявшегося со стула Такарэ преподобная мать уменьшилась в несколько раз. Он аккуратно вывел ее, испуганную и неожиданно замолчавшую, за дверь, и Ливандра сказала:

- Оставь нас. - Она обернулась к мужчине. - Ненадолго.

В ответ Такарэ кивнул.

- А как же старик Пир? - в попытке отсрочить приговор бросила Алва, когда он скрылся в главном зале.

- А я его выдумал! - крикнул он и закрыл за собой дверь.

Алва, оставшись наедине с женщиной, которая назвалась её судьей, тяжело вздохнула. Переросший в ужас страх сковал не только горло, но и все тело. Она просто не могла пошевелиться.

Не сказав ни слова, Ливандра отошла к стулу, и Алва, взглянув на её спину, неожиданно узнала её.

- Вы торговка травами? - шёпотом спросила она.

Ливандра, та улыбчивая женщина, весело протянувшая ей мешочек с медовкой пару дней назад, усмехнулась, подходя ближе:

- Сегодня уже нет.

Теперь Алва не могла отвести от Ливандры взгляд, она вглядывалась в черты лица, словно они могли передать ей намерения этой странной женщины, но её лицо ничего не говорило: Ливандра не выглядела ни жестокой, ни доброй. Неизвестность приносила Алве боль, сдавливала грудь и доводила до ужаса, поэтому она твёрдо, не отнимая глаз, произнесла:

- Я готова умереть, - голос дрогнул, - умереть за то, что совершила.

Встретив в ответ кривую улыбку на уставшем лице, Алва недоуменно нахмурилась. Ливандра наклонилась к ней, будто говорила с ребёнком, и ответила:

- Никто больше не умрёт. Ты поедешь в Крепость.

Даже вспомнив все слова, которые знала Алва, она не смогла ей ответить, поэтому Ливандра осторожно продолжила разговор:

- Ты знаешь, что такое Крепость?

Алва молча кивнула.

- И орден паладинов знаешь? - продолжила Ливандра.

Получив в ответ еще один безмолвный кивок, она улыбнулась.

- Я настолько пугаю тебя, дитя? - Голос теперь звучал мягче. - Это твой второй шанс, Алва, ты искупишь свою вину в Крепости.

- Нет, нет, нет, - Алва отпрянула от Ливандры. - Я не хочу...

Уставшее лицо Ливандры не дрогнуло.

- Ты хочешь увидеть сестру, Алва? Ещё хотя бы раз.

И опять Алва не смогла ответить. Для неё уже не существовало ни сегодня, ни вчера, ни завтра, осталось только ожидание конца, а Аннет была первым снегом и первым подснежником, рассветом и закатом, жарким днем и дождливой ночью. Они встретятся ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, и много-много раз, но только в какой-то другой жизни, созданной Творцом для них двоих, не в этой, и им не помешает ни пространство, ни время.

- Мы выезжаем рано утром, Алва, - наконец, сказала Ливандра, вставая со стула. - Советую проститься с родителями, пока не поздно.

Алва молча проводила её взглядом до двери и, как только женщина вышла, свалилась на кровать без сил.