Алва

Рикса, мой дорогой брат, не даёт ответов на многие вопросы, но я точно знаю, что обрекший убийцу на смерть сам убийца.

Из жизнеописания Олинтры

В последний день празднования Алва проснулась с болью, которая прожигала глаза и виски, затуманивала разум и пропитала всё тело, заставляя недовольно морщиться при каждом прикосновении. Николису тоже пришлось несладко: синяки потемнели и расплылись, округлив худое лицо, а разбитая губа опухла. Мама всё утро ворчала и даже переходила на крик, отвечая на любые попытки Николиса защититься. Только для Аннет утро принесло радость: папа подарил деревянного зайца.

После похлёбки вприкуску с ржаным хлебом дверь в дом Линтор открылась и закрылась несколько раз, выпуская и впуская Алву, не находившую себе места. Мама вернулась к шитью, требующему тишины, и зло попросила Алву успокоиться, но вместо этого Алва схватилась левой рукой за обёрнутый в ткань нож, порезалась и, сделав вид, что ничего не случилось, выбежала из дома. Кровь быстро пропитала тонкую ткань и потекла на землю, привлекая собаку. Та, заскулив, понюхала руку, а потом требовательно потыкалась носом в юбку Алвы и, оставшись без внимания, вернулась под крыльцо.

Все уже шло не так, как Алва хотела. Чистой рукой она достала из сумки на поясе платок, с любовью расшитый мамой, раздражённо обернула порезанную ладонь — порез выглядел плохо, но, слава Творцу, пальцы двигались. Алва шепотом, чтобы никто не услышал, выругалась и вышла со двора на дорогу.

Небо затянула серая пелена, а ветер, до этого свободно гулявший по широким полям и улицам Нандета, покинул город, и только телеги торговцев на дороге поднимали пыль. Неожиданно потяжелевшая сумка, в которую Алва убрала нож, тянула вниз и злила её, а ноги заплетались от быстрой ходьбы в широкой юбке. Сдерживая желание сорваться и побежать так, будто от этого зависела её жизнь, Алва сжимала и разжимала липкую от крови ладонь. Жгучая боль подстёгивала её до тех пор, пока на улице ремесленников не показался дом Новы и Монти. Алва задержалась перед калиткой, а затем без стука вошла.

Нова, напевая себе под нос, выжимала белье и развешивала его на веревке, протянутой между домом и забором.

— Где Монти? — спросила Алва, подойдя ближе.

— Творец тебя помилуй, — испуганно прошептала Нова. Засученные рукава рубахи оголили красные по локоть влажные руки. — Что ты здесь делаешь?

— Где Монти?

Нова обеспокоенно оглядела её, и только сейчас Алва заметила, что еле стоит на дрожащих ногах.

— Что с рукой? — Она с нежностью потянулась к ней, но Алва отпрянула, пряча руку за спину.

— Порезалась.

— Чем это ты так? — Нова вернулась к корыту с бельем, но оглядывалась с беспокойством. — А Монти тебе зачем? Он сегодня в таверне играет...

Слова вспышкой ослепили Алву, она на пятках развернулась и бросилась к калитке.

— Стой! — кричала Нова. — Стой, говорю! Ты чего удумала?

Алва послушно остановилась. Желанные слова воском застыли на языке, слепили рот. Она, аккуратно достав нож из сумки и развернув ткань, показала его Нове.

— Узнаешь?

Но хватило лишь одного взгляда её светлых глаз, полных сожаления, чтобы Алва всё поняла.

— Что случилось, Алва? Где ты его взяла?

Она старалась на Нову не смотреть и вместо этого взглянула на резную рукоять, округлые дубовые листья на которой окружили скалящегося волка. Алва не заметила этого вчера, и сейчас пыталась представить, как Монти, любимый певец города, передаёт острый нож брату.

— Забрала у Витольда, — слова нервно вырвались. — Деньги тоже забрала.

— Это он тебя порезал? Алва, надо к лекарю, может, он зашьёт...

— Нет! — Алва сделала шаг назад. — Ты понимаешь вообще, о чем я? Они угрожали мне ножом.

— Они?.. — прошептала Нова.

— Ножом твоего мужа! — крик Алвы пронёсся по двору, спугнул сидящих на крыше птиц и вышел на улицу ремесленников.

— Ты, наверное, не так поняла... — залепетала Нова.

Алва поморщилась с отвращением: казалось, она смеётся над ней.

— Да, они, наверное, за мельницей просто пирог хотели нарезать.

Нова приблизилась, заставив Алву сделать еще один шаг назад.

— Нова, это ненормально! Представь, если бы я дала Николису нож...

— Давай мы вместе разберемся! Я поговорю с Монти...

Небо омрачилось тяжелыми черными тучами, и светлый день исчез.

— Не смеши меня, — Алва посмотрела на нее с улыбкой, полной отвращения. — Неужели он стоит того?

— Я не понимаю... — голос Новы надломился.

— Тебе всего лишь нужно было сбежать из церкви, а Монти так удачно попался.

— Не смей! — закричала Нова.

— Неправда, что ли? — Алва подошла ближе. — Неужто по большой любви? Давай скажи, я вру?

В тот день, когда Нова объявила, что она собралась замуж, змеёй в груди свернулось скользкое чувство до этого Алве незнакомое. И больше не было разговоров, долгих и близких, ни у церкви летним вечером, ни зимой в кузнице, согретой огнем горна. Они теперь не держались за руку, прогуливаясь по площади, и не шептались у реки о том, что нельзя было громко сказать.

Всё, что по крупицам собралось в часть её жизни, охватившую половину сердца, рухнуло и разворошило гнездо змеиных чувств: слова, вертевшиеся на языке последний год, вырывались невольно.

— Зачем ты так говоришь? — Нова заплакала.

Алва опустила глаза на землю: её слезы болью отзывались в груди.

— Они избили Николиса и угрожали мне ножом, — сухо сказала она.

— Но ничего же не случилось, да? — Нова утёрла слезы. — Да?

— Он должен ответить всё равно.

Она протянула руку, и Нова не думая вложила холодную ладонь, но этого не хватало и никогда бы не хватило. Сжав руку на прощание, Алва развернулась и быстрым шагом вышла за калитку, зная, что Нова пойдёт за ней, но не догонит.

На площади остались привычные Нандету прилавки местных торговцев, собравшие вокруг не так много людей, как в прошлые дни: жители города уже вернулись к работе. Алва грубо растолкала покупателей, вставших у неё на пути к таверне. Там под звуки лютни заканчивали обедать гости города перед отъездом.

Когда Алва распахнула двери, Монти, завершив песню, попросил у хозяина кваса. Они перекинулись парой слов, Монти что-то шепнул мужчине, тот залился громким смехом. С улыбкой бард осушил кружку и обернулся. Алва, запыхавшаяся от быстрой ходьбы и пульсирующего в висках гнева, шла прямо на него. Здоровой рукой она воткнула нож в стол перед бардом.

— Не терял?

Монти с улыбкой перевёл взгляд на него:

— Каллеб не учил тебя, как нужно обращаться с острыми предметами?

Он потянулся к нему, но Алва выставила руку:

— Зачем ты дал Виту нож?

Посетители вокруг настороженно поглядывали в их сторону, и хозяин таверны, вернувшийся с напитками в зал, закричал:

— Ты что притащила?

— Простите! — Нова забежала в таверну, тяжело дыша. — Мы сейчас уйдём.

— Нет! — Алва перешла на крик. — Я хочу, чтобы все знали, что Витольд хотел этим ножом убить моего брата! Твоим ножом, Монти!

— Алва... — начал Монти.

— Они угрожали и мне.

— Послушай...

Монти поднялся из-за стола.

— Нет, это ты послушай... — перебила Алва и отмахнулась от Новы.

Он выставил перед ней руку и спокойно сказал:

— Я здесь не причем.

— Алва, пожалуйста, пойдём, — умоляла тихим голосом Нова.

— Мне интересно, что скажет на это градоправитель.

С этими словами Алва развернулась, чтобы уйти. Монти схватил её за предплечье, она с отвращением толкнула его. Он запнулся об стоящую возле лавки лютню, в падении зацепился за стол, но все равно ударился затылком об угол соседнего стола. Издав еле слышимый стон, Монти упал на деревянный пол таверны.

Воздух, пропитанный дымом, пивом и жареным мясом, сгустился. Голоса посетителей стихли.

Тишину нарушил вопль Новы. Безжизненный взгляд Монти уставился в потолок. Алва, не отнимая глаз от его лица, сделала нетвердый шаг назад. Кровь тоненькой струйкой из носа стекла по правой щеке Монти.

Таверна оживилась: Нова бросилась к мужу, посетители с шумом встали, и кто-то рывком приблизился к Алве. В одно мгновение зал наполнился тревожным шепотом, скрипом отодвигаемых столов и лавок, звуком суеты.

Монти, лицо которого в мгновение побледнело, не двигался.

— Он жив... — Нова с ужасом обернулась на подругу.

Алва очнулась и огляделась: все смотрели на нее.

— А что случилось?

— Творец помилуй...

— Да бегите уже за лекарем! — кричал хозяин таверны.

— Алва...

— Алва! — Преподобная мать дёргала её за руку. — Ты слышишь меня?

Она нависла над ней, глядя в глаза. Запах настоя из ромашки и кардамона, горячую кружку с которым неожиданно для себя сжимала в руках Алва, вернул её. В главном зале церкви, абсолютно пустом, горели свечи на алтаре и несколько на стенах, но все равно стоял густой полумрак. Рядом сидела Нова, закрыв лицо руками.

— Я сделала всё, что могла, но... — начала преподобная мать.

В церковь вошёл градоправитель Нидрак, громко хлопнув дверью. Всё происходило слишком быстро.

— Господин Нидрак! — встрепенулась женщина.

Он испуганно взглянул на Алву и подозвал преподобную мать, оставшись у дверей. Бездумно Алва переводила взгляд с мелких листьев, плавающих в кружке, на деревянный пол, почти такой же, как в таверне, только чище. Сейчас Алва бы что-то сказала Нове, что-то такое, что исправило бы всё, обернуло бы время вспять, но подобных слов не было. Они молчали.

Вновь открылась дверь, и показался лекарь Аллиот. Время замедлилось. Воспоминания возвращались к Алве: она уже видела лекаря сегодня, видела, как в таверне он нагнулся к лежащему Монти и аккуратно осмотрел его голову, затем что-то сказал, указав рукой, и двое мужчин, его сыновья, вынесли Монти из таверны. К тому времени уже собралась толпа обеспокоенных жителей и прибежал градоправитель Нидрак.

Именно градоправитель за руку вывел Алву из таверны под взгляды людей. Казалось, что весь Нандет смотрел на неё с ненавистью. Алва же не видела пути: перед глазами каждый раз, стоило только чуть прикрыть их, возникало бледное лицо на тёмном полу, пустой взгляд светлых глаз. И всё замерло, двигалась только струйка крови, стекавшая по правой щеке.

Глиняную кружку водило из стороны в сторону. Настой расплескался и обжёг трясущиеся руки Алвы, которые успокоились, только когда Нова нежно прижалась головой к её плечу.

— Всё будет хорошо, — прошептала она, успокаивая, видимо, больше себя. Скованная ужасом Алва не чувствовала её прикосновений. Только ожог от горячего настоя ныл.

Разговор преподобной матери с градоправителем и лекарем, от которых теперь зависело всё, прервали женские крики с улицы. Градоправитель Нидрак вздохнул, коснулся переносицы, а затем с нескрываемым раздражением распахнул дверь. На улице вопила мать Монти Хёрта:

— Ты — дрянь, и дочь твоя такая же! Убийца!

— Не смей так говорить про мою дочь!

Услышав голос матери, Алва вскочила со скамьи.

— Тебе туда нельзя, — сказала преподобная мать, перегородив путь.

— Я не позволю оскорблять мою мать! — Голос, теперь уже чужой, вернулся к Алве. Она оттолкнула преподобную мать и выбежала из церкви.

Мама стояла на тропинке спиной к ней и держалась на расстоянии от Хёрты, низкой полной женщины, которая в ярости махала руками. Их пытался успокоить градоправитель Нидрак, а на дороге у подножия холма останавливались люди и без стеснения смотрели в сторону церкви.

— Прошу вас, идите домой, — говорил Нидрак спокойным голосом, но, увидев Алву, свирепо произнес: — Зайди внутрь!

— Ты! — прошипела Хёрта и двинулась на Алву. Мама набросилась, но градоправитель Нидрак, державшийся между женщинами, остановил её и оттолкнул.

— Разговаривай со мной, — сказала Алва, закрывая маму спиной.

Взбешённая Хёрта ловила ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не отводя взгляд. Алва с вызовом посмотрела в её красные от слез глаза. Не найдя слов, женщина плюнула ей в лицо. Мама снова коршуном бросилась, хватая Хёрту за волосы. Поднялся крик, и громче всех кричал градоправитель.

— Хватит! — к нему присоединилась преподобная мать. — Побойтесь Творца!

Алва быстро вытерла рукавом лицо и рывком оторвала маму от Хёрты, а её градоправитель Нидрак перехватил и оттащил вниз по тропинке.

— Как ты смеешь! — кричала мама.

— Убийца! Она убила! — голос у женщины охрип. — Убила моего сына! — она зарыдала.

Мама вырывалась из рук, а Алва, не ослабляя хватку, просила ее успокоиться.

— Мой мальчик, — тихо причитала Хёрта. Она перестала дёргаться, и градоправитель отпустил её.

— Уже хороните? — Нова стояла в дверях церкви. Кудри рассыпались и упали на её бледное лицо. — Он ещё жив.

Хёрта встрепенулась и опять перешла на крик:

— Ты должна сидеть рядом с ним! Это всё из-за тебя! — Она, повиснув на руках градоправителя, замахивалась уже в сторону Новы.

— Идите к нему, пока ещё есть время, — громко ответила Нова и вернулась в церковь, хлопнув дверью.

— Послушайте невестку, Хёрта, — встрял Нидрак. — Потом может быть поздно, — он говорил твёрдо, наклонившись к её лицу.

Она ещё раз плюнула в сторону Алвы и в слезах ушла нетвёрдым шагом, прикрывая лицо ладонью. Проводив её взглядом, Алва только сейчас заметила, что мама прижимается к её груди, и осторожно коснулась седеющих волос.

— Меррила, прошу, вернись домой и ты, — сказал градоправитель Нидрак, поправляя жилет.

— Нет! — Мама повернулась к нему и увела Алву за спину. — Я уйду только со своей дочерью.

— Мама...

— Молчи! Мы идём домой.

— Нет! — Алва отстранилась.

Лицо мамы, бледное и сухое, исказила боль, и она умоляюще протянула к Алве руки:

— Прошу тебя, пойдём домой... Это всё какая-то ошибка...

С удовольствием Алва бы сейчас согласилась с мамой, но не могла. Она покачала головой и подошла к градоправителю, стоявшему уже у дверей в церковь. Мама быстро смахнула слезу.

— Сейчас Алве безопаснее остаться здесь, — сказала преподобная мать.

— Пока Монти жив, — градоправитель Нидрак кашлянул, — мы не будем судить Алву. Сейчас его жизнь зависит только от желаний Творца, но, судя по высказываниям господина Аллиота, это ненадолго.

Мама со вздохом болезненно обхватила себя руками, и Алва, сжав зубы, невольно потянулась к ней.

— Меррила, иди, — тихо сказал градоправитель Нидрак, и мама послушно спустилась к дороге, не оглядываясь.

Тяжело вздохнув, Алва взглянула на смятые цветочные клумбы, убитые ссорой. Тропинку ковром усеяли разноцветные лепестки.

— Иди внутрь, — градоправитель Нидрак рукой указал на дверь. — Пока надеемся на разумность Хёрты.

— Что вы имеете в виду? — спросила Алва, когда он подтолкнул её.

— Здесь ты под защитой Творца, но в безопасности твоей семьи я не уверен. Особенно после того, что сейчас произошло.

Алва упала на скамью. Нова протянула ей кружку с ромашковым настоем, который успел за это время остыть. Они встретились на мгновение глазами, но обе отвели взгляд.

— Пока что на вас оставляю Алву, ваше преподобие, — сказал Нидрак и мягко коснулся руки женщины, которая кивнула ему с натянутой улыбкой.

— И что мне делать? — резко спросила Алва вслед градоправителю.

— Молиться.

Весь день церковь пустовала. Алва мерила шагами главный зал, мешая и Нове, и послушницам, которые пытались заниматься привычными делами. От резких шагов пламя свечей на алтаре беспокойно металось.

После обеда, от которого все отказались, в церковь зашёл Каллеб. Преподобная мать тепло приняла его и пригласила в трапезную, предложив луковую похлебку. Осунувшись, он сидел на скамье под пустым взглядом Алвы и держался за ногу.

Она вспоминала те дни, когда Каллеб бегал наперегонки с другими мальчиками и всегда выигрывал под радостные крики Новы. Но, как бы Алва ни пыталась вспомнить, то мгновение, когда зародилась их дружба, навсегда растворилось в памяти, как будто друг без друга они и не существовали никогда. Втроем они пережили смерть его отца-колдуна, травму, мелкие и крупные драки, после которых Алва нередко оставалась с разбитым носом, свадьбу Новы...

Нова тихо вошла в трапезную.

От нахлынувших воспоминаний Алва улыбнулась и ужаснулась тому, что ещё может улыбаться. Глаза прожгли подступающие слёзы, которым не суждено было сорваться с ресниц: Алва прикрылась рукой, хватаясь за край стола. Он врезался в чуть затянувшуюся рану, и снова потекла кровь. От её резкого выпада, наполненного гневом, глиняный кувшин с водой полетел на пол и разбился на несколько крупных осколков, заставив Нову вздрогнуть.

— Алва, — напряжённо прошептал Каллеб, когда она отвернулась к открытому окну и схватилась за деревянную раму, судорожно глотая воздух.

— Уходите... — Ладонь прожигала боль. — Уходите!

Никто не двинулся с места, и гнев, который копился внутри, снова захлестнул Алву. Она обернулась на Нову, дрожащую от страха, и закричала:

— Выметайся отсюда, я не хочу тебя видеть!

Душный тяжёлый воздух наполнил трапезную, и словам Алвы вторил оглушительный раскат грома где-то рядом. Со сжатыми зубами Нова насупилась и выбежала в главный зал, хлопнув дверью. Когда Алва, чьё тело нервно подёргивалось, села напротив Каллеба, он со вздохом уронил голову на ладони.

— Алва, тебя казнят.

Она посмотрела на растекающееся по скатерти пятно от разлитой воды и прохрипела чужим голосом:

— Значит, так тому и быть.

— Ты можешь кричать на меня, кидаться посудой, но сейчас совсем не время отталкивать Нову. Вот совсем не время! — Каллеб сорвался на крик.

Алву мутило, и она закрыла глаза. В попытке отогнать образ безжизненного лица вспомнила об Аннет, которую видела последний раз утром, и о Николисе, с которым ей так и не удалось поговорить со вчерашнего вечера, не удалось отогнать нависшую обиду между ними. Кровь тёмным пятном растеклась по юбке. Как же теперь всё равно.

— Я его точил, — начал Каллеб, — пару дней назад.

— Хорошо получилось! — Алва вскинула порезанную руку. — Нова рассказала?

Он покачал головой:

— Наверное, человек десять подбежало, пока я шел. Ты наделала шуму в таверне, — Каллеб осёкся и посмотрел на неё.

Под взглядом тёплых глаз, всегда уставших, Алва сжалась. Каллеб протянул руку с отпечатком тяжелой работы кузнеца в виде мозолей и шрамов, и она вложила свою — руку, которая так ничего и не создала, а только смогла за одно мгновение разрушить всё, что даже Алве не принадлежало.

Им не нужны были слова, чтобы передать скопившуюся за день печаль и накопленную за жизнь любовь.

— Я убила её мужа, Каллеб. — Рука предательски задрожала.

— Он не умер...

— Пока не умер! — Алва отстранилась и, отвернувшись к окну, вздохнула. — Я поговорю с ней.

Каллеб кивнул. Луковая похлебка перед ним так и осталась нетронутой.

Заскрипел деревянный пол в главном зале, и Нова, сидевшая на скамье, вскинула голову. Её лицо за день, полный долгих рыданий, осунулось и высушилось. Алва замялась, но всё же села рядом.

— Твоя рука, — прошептала Нова.

— Пройдет. — Кровь оставляла пятна не только на юбке, но и на полу.

— Надо зашить, Алва.

Она усмехнулась, с любовью взглянула на Нову и схватила её руку, прижала к горячему лбу. Тяжело дыша, Алва закрыла глаза. Нова не отстранилась, позволила крови течь по руке, и в мертвой тишине, нарушаемой редкими всхлипами, они просидели до тех пор, пока в церковь не вошла преподобная мать. Алва обернулась. Поднявшийся ветер всколыхнул некоторые выжившие после ссоры цветы на клумбах, занес в зал листья и лепестки. Небо скрылось за тучами, и несколько крупных капель упало на серый камень тропинки. Преподобная мать, не сказав ни слова и даже не взглянув на Алву, прошла в трапезную.

— Я сейчас, — прошептала Нова и последовала за ней.

Каллеб пересёкся с ними в дверях, шепнул что-то на ухо Нове, а затем, кивнув, вышел и оставил невыразимую тоску на сердце.

Каждый вдох отзывался чужой болью в груди, и Алва, привыкшая к мозолям от топора и разбитым костяшкам, сейчас заламывала руки, тяжело дышала и хмурилась, не находя себе места в пустом главном зале.

Она сделала несколько шагов на дрожащих ногах, упала на колени перед алтарем, взглянула на длинную поплывшую свечу Олинтры с вырезанными на воске цветами и прошептала молитву, положив правую ладонь на сердце. Пусть это закончится. Пусть это закончится.

Но ни свеча, ни молитва не смогли отогнать снова и снова возникающий перед глазами образ. Снова и снова. Снова и...

Перед глазами неожиданно всплыло воспоминание: рыцарь ордена Спокойствия держит маленького Каллеба, пока другой рыцарь кулаком в латной перчатке бьет его отца за то, что тот отказался ехать в столицу, за то, что он неугодный королевству колдун. Почему Алва вообще это помнит?

Потому что она пришла в тот день, держа за руку брата, чтобы они недолго поиграли возле реки с Каллебом, а после зашли в церковь проведать Нову. Они стояли за деревянным забором, Николис ничего не видел, но Алва всё равно завела его за спину. А затем державший Каллеба рыцарь заметил её и что-то крикнул. В ужасе она побежала, не отпуская руки брата. Он, не понимая, что происходит, заплакал. Алва запнулась, выбегая на дорогу, Николис повалился на нее, и беззвучные слезы перешли в рев. По правой руке вниз к локтю потекла кровь, замарав платье. Как же мама будет ругаться.

Острый камень на дороге распорол детскую кожу и оставил шрам на долгие годы. Оставил же, да?

Да?

Под шум дождя Алва открыла глаза и отняла от груди правую руку, поднося ее ближе к свету алтаря, чтобы рассмотреть бледный шрам. Он был на месте. Убрав пропитанный кровью платок с другой руки, Алва также поднесла к свету — как в чистой речной воде, порез и шрам отражали друг друга, совпадали, пересекая ладони.

За окном сгущались сумерки. Одинокие капли срывались с крыши — дождь, неожиданно начавшийся, так же неожиданно закончился. Дверь открылась, и от сквозняка пламя свечей заметалось. Алва вернула руку к сердцу и неторопливо поднялась на ноги. Колени ныли так, будто она провела весь день перед алтарем.

— Я молилась, ваше преподобие, — сказала она и обернулась.

Бледный Николис, с темных волос которого стекала дождевая вода, придерживал дверь, пока отец вносил Каллеба. Его лицо с прикрытыми глазами закрывала полотном кровь и капала на пол. Одежда отца, мокрая и пропитанная кровью, прилипла к телу. Он внёс Каллеба внутрь, из трапезной выглянула преподобная мать и вскрикнула.

— Кладите его здесь, — быстро сказала она, не скрывая волнения. — Ник, беги за лекарем. Сейчас же!

Николис кивнул и выбежал из церкви в темноту.

— Что случилось? — тихо спросила Алва.

— Алва, сдвигай! — крикнула преподобная мать, хватаясь за одну из скамей.

Вышедшая на шум Нова застыла в ужасе, когда отец положил Каллеба на сдвинутые скамьи. Каллеб не двигался. Вот он только что смотрел на Алву без осуждения, держал за руку, и вот он лежит перед ней. Алва оглянулась на открытую дверь, за которой чернел вечер.

— Папа, что случилось? — спросила она, когда преподобная мать убежала в трапезную.

Папа сел на пол, тяжело дыша.

— Они...

— Алва, нужно остановить кровь! — кричала преподобная мать, вынося тряпки. — Нова, воду!

— Это Витольд сделал? Хёрта его надоумила? — спрашивала Алва. Отец не отвечал.

Преподобная мать приложила ткань к волосам Каллеба, пока Нова бежала с кувшином, полным воды. Из свежей раны сочилась кровь.

— Они забрали Аннет, — тихо прохрипел отец. Алва приблизилась к нему.

— Кто?

— Скорее всего, придется зашивать. Алва, очнись! Надеюсь, Николис быстро бегает, — быстро говорила преподобная мать, дрожащими руками убирая мокрую ткань и прикладывая сухую.

— Папа, кто? — спросила Алва громче. — Они мстят за Монти?

Он покачал головой.

— Это был орден.

— Что? — Алва отпрянула.

— Они забрали Аннет.

— Куда?

— Алва, я не знаю! — раздраженно выкрикнул отец. — Они сунули её в повозку и увезли. — Он окровавленными руками схватился за голову. — Каллеб попытался им помешать...

Алва не слушала. Она выбежала из церкви, оставив в зале крики преподобной матери.

Разошлись тучи, открыв полную луну точно на дорогу из Нандета. Алва бежала так быстро, что камешки на дороге отскакивали от ног. Тело не чувствовало ни усталости, ни боли, и только неприятный гул в голове, заглушавший мысли, заставлял Алву нестись быстрее и быстрее.

Пробежав пустую площадь, она выскочила на мостовую, ведущую из Нандета через северный рукав реки, и пробежала мимо телеги с бочками, возле которой рыжая торговка не могла совладать с лошадью.

— Мы должны были выехать до захода солнца, — громко возмущалась она, обращаясь к лошади. — Что с тобой не так?

Алва сделала вдох, сопровожденный хрипом. Обжигающая боль в груди и уставшие до онемения ноги заставили упасть на середине моста и прижаться лбом к холодному камню, прикрыв глаза. Совладав с дыханием, она подняла голову.

Тёмная дорога из города была пуста — они уехали.

— Ты в порядке? — Позади нее стоял незнакомый мужчина. — Потерялась?

Она еле встала и на дрожащих ногах сделала несколько шагов к нему.

— Повозка... — прошептала Алва. — Аннет...

— Рук, где ты шляешься? — раздался женский голос.

Мужчина вернулся к телеге с бочками, и Алва осталась в тишине.

Преподобная мать с криками приближалась к Алве. Седые волосы растрепались; события дня отпечатались иссиня-чёрными кругами под глазами; рука, держащая фонарь, дрожала, как и пламя свечи внутри него. Алва не сопротивлялась, когда один из близнецов лекаря, Уэрг, которого она узнала по длинному шраму на руке, властно поднял её с моста. На рукаве рубашки отпечаталась кровь, когда он схватил её сильной рукой, уронившей ни одного парня в кулачных боях. Чья кровь это была: его, ее, Каллеба? Или Монти? В любой другой день Алва бы не позволила такой грубости, с какой он тащил её в церковь и с какой преподобная мать обвиняла её в случившемся.

Плевать. Хоть сейчас казните, уже плевать.

Алва на слабых после бега ногах не поспевала за широкими шагами парня, и Уэргу пришлось волочить её по дороге. Темнота ночного города, пусть и разбавленная светом фонаря, обманывала задыхающуюся Алву. Там, в темных переулках, ненавистью горели глаза жителей, требующих её крови, шепчущих ей на ухо: «Убийца, убийца, убийца».

Но никто не встретился по пути. Увидев тёмный холм и свет в церковных окнах, Алва попыталась вырваться из крепкой хватки:

— Я сама дойду!

Удар тяжелой руки звоном отозвался в её голове, ладонь обожгла щеку, и Алва упала. Уэрг подхватил её под мышки и кинул, как мешок с мукой, на деревянный пол церкви. Преподобная мать, придерживающая дверь, осталась спокойна.

— Вы чего творите? — крикнула вскочившая со скамьи Нова и опустилась на колени возле Алвы.

— Бешеная, — бросил Уэрг, окинув их взглядом, полным раздражения.

Николис помог Алве встать, но ноги не держали, и она снова упала.

— Что происходит? — не унималась Нова.

— Алва хотела сбежать, — ответила преподобная мать.

На слова преподобной матери Алва, превозмогая боль в лице, лишь усмехнулась. Она обхватила брата за шею, и Николис молча довёл её до скамьи.

— Что? — кричала Нова, обращаясь к преподобной матери. — Ты же знаешь, что это неправда!

— Мы нашли её на мосту, — сказал Уэрг.

— И что?! — крики перешли в неконтролируемый визг. Нову трясло.

— Ваше преподобие, я пойду.

Преподобная мать кивнула парню и проводила до двери, не обращая внимания на разъярённую Нову. В это время Алва, до смерти уставшая, не двигалась под испуганным взглядом Николиса.

— Он что, ударил Алву? И ты ничего не скажешь?

— Нова, ей запрещено выходить из церкви, — Алва встретилась с ней взглядом, — но она делает это уже второй раз.

Оскалившись и напугав Николиса, Алва рассмеялась. В ужасе преподобная мать приложила правую ладонь к сердцу и что-то исступлённо зашептала.

— Как это произошло? — Алва притянула Николиса к себе.

— Что?

— Аннет...

Он отвёл глаза, полные слез, и Алва вскочила. Скамья с грохотом врезалась в стену, когда Алва с остервенением откинула её. Нова вскрикнула. Собравшийся под свечами воск расплескался.

— Алва! Побойся Творца! — воскликнула преподобная мать, но осеклась, когда Алва схватила её за руку.

— Ты знала? — В горле пересохло, голос превратился в болезненный хрип. — Они заходили к тебе. Дважды. Ты знала?

Преподобная мать молчала, поджав губы.

— Ты знала?!

Алва сжимала тонкую худую руку женщины так, что уже самой стало больно от впившейся в ладонь кости, но преподобная мать всё равно молчала.

— Я тебя не боюсь, — прошептала она. Ее лицо, тронутое морщинами, не дрогнуло, но глаза говорили другое. — Твоей душе никогда не ступить на путь возрождения, потому что ты можешь только разрушать...

Какое-то наслаждение Алва нашла при виде испуганных влажных глаз, и толкнула преподобную мать в стену. Нова, возникшая между ними, закрыла женщину спиной и выкрикнула:

— Что ты делаешь?

— Нова, она знала! Она знала, что они приехали за Аннет!

Неожиданно Алва вздрогнула и обернулась на дверь. Лекарь Аллиот бесшумно вошел в главный зал, и только половица скрипнула, оповестив о его приходе. Нова кинулась к нему, хватая за руки:

— Господин Аллиот, как Каллеб?

Но лекарь пустым взглядом посмотрел на Алву:

— Монти умер.