Глава 20.
Ливиана
Две недели. Четырнадцать дней, которые стерли мою прошлую жизнь, превратив её в туманный сон. Каэльрис не пришел. Мой Иса, мой защитник, мой личный бог... он не нашел меня. Наверное, он уже привык к пустоте в доме. Наверное, он стоит у моей пустой могилы и клянет тот день, когда встретил меня.
Он думает, что я — лишь горстка пепла, но я здесь, я дышу, хотя это дыхание с каждым днем дается мне всё тяжелее.
За эту неделю Сантино решил, что его королева должна быть не только красивой, но и опасной. По его приказу Рауль, его цепной пес, учил меня стрелять. Тяжесть пистолета в руке, оглушительный грохот, запах пороха — это стало моей новой реальностью.
«Ты должна уметь защитить себя, Ливиана, если меня не будет рядом», — говорил Сантино. Но я знала правду: он учит меня убивать не для моей защиты, а для того, чтобы я стала идеальным продолжением его власти.
Каждый выстрел в мишень я посвящала своей тоске. Я закрывала глаза и видела Ису, видела Лари. Мое сердце не просто болело, оно крошилось, как сухая глина, рассыпаясь на мелкие, острые осколки. Я здесь вечность. В этой золотой, пропахшей кровью и морем клетке.
Сегодняшний вечер был очередным испытанием. Званый ужин с «партнерами» — так Сантино называл других мясников в дорогих костюмах.
На мне было бордовое платье в пол, шелк которого холодил кожу, с вызывающе открытой спиной. Красные лабутены на тонкой шпильке завершали образ. Глядя в зеркало, я видела не себя. Я видела дорогую эскортницу, элитную вещь, которую хозяин выводит в свет, чтобы похвастаться. Честно? Я чувствовала себя путаной.
Мы сидели в вип-кабинете роскошного ресторана. Воздух был сизым от дыма кубинских сигар и тяжелым от запаха жареного мяса и липкого парфюма.
Вокруг сидели взрослые дяденьки, на коленях у которых ерзали расфуфыренные девицы с пустыми глазами. Сантино сидел, развалившись в кресле, и его рука, тяжелая и властная, собственнически прижимала меня к его боку. Он не просто держал меня — он давал понять каждому в этой комнате: «Это мое. Тронете — сдохнете».
Диалоги текли вяло: поставки, порты, суммы с шестью нулями. Я молчала, изучая узоры на скатерти, пока один из старперов — жирный старик с сальными глазами по имени Вито — не подал голос.
— Сантино, — прохрипел он, пуская дым мне в лицо, — у тебя невероятно красивая жена. Клянусь, я весь вечер не могу оторвать от нее взгляда. Такая хрупкая, такая породистая... На Сицилии давно не рождалось таких цветов.
Он разглядывал меня в упор, его взгляд скользил по вырезу моего платья, по моим плечам, будто он оценивал кусок вырезки на рынке. Мне стало физически дурно.
В порыве чистого, животного страха я инстинктивно прижалась еще ближе к Сантино, ища у него защиты. Это было безумие: я искала спасения у своего палача, потому что он был единственным, кто мог защитить меня от всех этих стервятников. Но не от самого себя.
Сантино почувствовал мое движение. На его губах появилась едкая, пугающая ухмылка. Он не рассердился на старика — он наслаждался его завистью. Но в его глазах вспыхнул тот самый темный огонь, который я научилась узнавать. Это была ярость хищника, чей авторитет попытались подвергнуть сомнению.
— Тебе нравится, Вито? — тихо спросил Сантино, и в этой тишине за столом все замолкли. — Проблема в том, что смотреть на солнце вредно для зрения. Можно ослепнуть. Или сгореть.
Он поднял руку, едва заметно кивнув охраннику, стоявшему в тени. Затем повернулся ко мне. Его взгляд был ледяным.
— Ливиана, иди с Раулем в машину. Жди меня там. Я сейчас подойду.
Он толкнул меня в сторону подошедшего охранника, не оборачиваясь. Я видела, как Сантино начал медленно и методично закатывать рукава своей белоснежной рубашки, обнажая татуированные предплечья. Хруст его костяшек прозвучал как смертный приговор.
— Но, Сантино... — начал было заикаться старик, теряя свою спесь.
— Рауль, уведи её, — повторил Сантино, и его голос был похож на удар хлыста.
Меня вывели оттуда. Последнее, что я видела перед тем, как дверь закрылась — это как Сантино берет со стола тяжелую хрустальную пепельницу, а на лице его играет всё та же жуткая, предвкушающая ухмылка.
Когда я оказалась в машине, меня била крупная дрожь. Я сидела на заднем сиденье, обняв себя за плечи.
Через десять минут дверь ресторана распахнулась. Вышел Сантино. Его рубашка была расстегнута на три пуговицы, на манжете я заметила крошечное красное пятно, а костяшки пальцев были сбиты.
Он сел рядом, и от него пахло металлом и яростью.
— Никто. Не смеет. Так. Смотреть. На тебя, — прорычал он, хватая меня за затылок и заставляя смотреть на него. — Ты поняла?
Я кивнула, глотая слезы. Я была в ужасе от него. В этом мире не было места жалости.
Здесь была только сила. И я начала понимать: если Каэльрис когда-нибудь найдет меня, ему придется столкнуться не с человеком, а с дьяволом, который не отдаст свою добычу даже Богу.
Дорога домой казалась бесконечной. В салоне машины повисла тяжелая, электрическая тишина. Сантино не сводил взгляда с окна, но я чувствовала, как от него исходят волны нервной, первобытной ярости. Его пальцы беспрестанно отбивали рваный ритм по кожаному сиденью.
Когда мы наконец переступили порог поместья, я почти бегом направилась наверх.
Спальня была моим единственным убежищем, хотя и временным. Сантино спал здесь не каждую ночь — дела клана часто удерживали его в кабинете или в городе, и эти ночи одиночества были для меня подарком. Но сегодня я слышала его тяжелые шаги прямо за спиной. Он не собирался оставлять меня одну.
Я зашла в комнату и, стараясь сохранять внешнее спокойствие, подошла к туалетному столику. Мои пальцы дрожали, когда я потянулась к застежке тяжелого золотого ожерелья — моего «ошейника». В отражении зеркала я видела, как Сантино медленно закрывает дверь на замок и направляется ко мне. Его силуэт в полумраке казался огромным, подавляющим.
— Из-за тебя я чуть не убил Вито, этого старого хрена, — его голос был низким, пугающим рокотом. — Из-за тебя я там чуть с ума не сошел. Ты видела, сколько взглядов было приковано к тебе? Сколько этих грязных ублюдков раздевали тебя глазами? Из-за тебя...
Он резко сократил расстояние и схватил меня за подбородок, впиваясь пальцами в кожу. Он разглядывал моё лицо так, словно искал в нем ответ на вопрос, почему я обладаю над ним такой властью.
Внутри меня что-то оборвалось. Страх, копившийся две недели, вдруг переплавился в холодную, ядовитую дерзость. Я больше не хотела быть напуганной девочкой.
— Из-за меня? — я сбросила его руку, вскинув голову. — Ты сам выбрал мне это платье, Сантино. Ты сам выставил меня перед ними, как породистую кобылу на аукционе. Так чего ты злишься? Тому, что товар оказался слишком хорош? Или тому, что ты сам не можешь насытиться этим зрелищем?
Сантино замер. Его глаза сузились до тонких щелей, а брови, густые и темные, сошлись у переносицы.
— Смотрю, у тебя голосок прорезался, — процедил он. — Ты быстро учишься кусать руку, которая тебя кормит.
Одним резким движением он схватил меня за плечо и грубо толкнул на тяжелую дубовую тумбу. Я больно ударилась бедром, дыхание перехватило.
— Отпусти меня сейчас же! — выкрикнула я, пытаясь оттолкнуть его железную грудь. — Ты ведешь себя как безумец!
Он навис надо мной, упираясь руками в тумбу по обе стороны от моих бедер, запирая меня в ловушку. Его лицо было совсем близко.
Уложенные назад черные волосы, безупречно очерченные скулы и этот взгляд взрослого, опытного хищника. На его фоне я действительно казалась ребенком — хрупкой, невысокой, в этом вызывающем бордовом шелке.
— Такое милое, невинное личико... — прошептал он, и в его голосе послышалось странное восхищение вперемешку с угрозой.
— А внутри — тьма и огонь. Ты думаешь, твоя дерзость меня оттолкнет? Нет, Ливиана. Она заставляет меня хотеть сломать тебя еще сильнее. Чтобы этот огонь светил только для меня.
— Ты никогда меня не сломаешь, — я смотрела ему прямо в зрачки, хотя сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. — Ты можешь владеть моим телом, можешь запирать меня в этом доме, но я никогда не буду принадлежать тебе так, как ты этого хочешь.
Сантино усмехнулся, и эта ухмылка была страшнее его крика. Он медленно провел тыльной стороной ладони по моей щеке, спускаясь к шее, где пульсировала жилка.
Его близость душила. Сантино не умел просить — он только брал. Он резко подался вперед, и я почувствовала острую, вспыхнувшую боль: он грубо и зло укусил меня за нижнюю губу, пробуя на вкус мою кровь.
А затем впился в рот тяжелым, властным поцелуем. Это не было похоже на Ису. С Исой это был полет, нежность, трепет... С Сантино же я чувствовала себя на алтаре у зверя. Опытный, взрослый мужчина, он знал, как подчинять, как подавлять одним своим весом.
Я застыла, не отвечая, сжав зубы так, что челюсть свело. Мое безразличие взбесило его еще больше. Он с рыком схватил меня за волосы, оттягивая голову назад, и вгрызся в шею, оставляя багровые отметины. Я извивалась в его хватке, упираясь ладонями в его каменную грудь, пытаясь оттолкнуть, создать хоть сантиметр пространства между нами.
— Оставь меня, пожалуйста... — прохрипела я, когда он на секунду отстранился, чтобы глотнуть воздуха. — Тебе мало было прошлых разов? Тебе мало того, что ты уже сделал со мной?
Сантино остановился, его глаза потемнели до черноты, зрачки расширились, съедая радужку. Он посмотрел на меня с какой-то дикой, снисходительной усмешкой.
— Милая моя, — выдохнул он мне в лицо, и я почувствовала запах дорогого табака и виски, — я взрослый мужчина с потребностями. Скажи спасибо, что я не трахаю тебя каждый день, а так хочется. Ты хоть понимаешь, как ты выглядишь в этом платье?
Он провел ладонью по моему бедру, и я вздрогнула от омерзения.
— Наверное, ты не знала, Ливи, — продолжал он, и в его голосе прорезалась холодная деловая сталь, — что в нашем мире кодексы пишутся кровью. Если кто-то поймает меня на измене, вся моя власть, всё, что я имею, перейдет в твои руки. Таков закон чести семьи. Ну а если ты изменишь — что мало вероятно, учитывая количество охраны, — то всё твоё достанется мне. Мне не хочется отдавать то, что я строил годами, тому кто все упустит сразу же, когда под моим боком сидит молодая, породистая, красивая жена. Что мне еще нужно? Поэтому будь добра, дорогая, исполнять свой супружеский долг. Без капризов.
Я хотела что-то выкрикнуть, плюнуть ему в лицо, но он не дал мне шанса. Одним резким движением Сантино подхватил меня и грубо бросил на кровать. Я завыла от неожиданности и боли, когда мое тело встретилось с матрасом. Не давая мне опомниться, он перевернул меня на живот.
Послышался треск — дорогой бордовый шелк платья разошелся пополам под его мощными руками, обнажая мою спину и бедра. Я почувствовала ледяной воздух кожей, а в следующую секунду — обжигающий удар. Он наотмашь ударил меня по голому бедру ладонью. Удар был такой силы, что ногу мгновенно свело судорогой, а по телу прошла волна невыносимого жара.
— Лежи смирно, — прорычал он.
Он грубо приподнял мой зад, фиксируя меня в унизительной позе. Я уткнулась лицом в подушку, задыхаясь от собственной беспомощности. Горячие слезы потекли градом, пропитывая наволочку. Я кусала края подушки, чтобы не кричать, чтобы не дать ему удовольствия слышать мои мольбы.
Я чувствовала каждое его движение, каждую мышцу его тяжелого тела. В этот момент я ненавидела свою красоту, ненавидела это поместье и больше всего на свете — его. Я была сломлена физически, но внутри, за плотно закрытыми глазами, я видела лишь темноту и пустоту. Моя жизнь превратилась в бесконечный акт подчинения, где моё тело принадлежало дьяволу, а душа медленно умирала в капле соленой слезы.
Сантино спал. Его тяжелая рука по-прежнему по-хозяйски лежала на моей талии, придавливая меня к матрасу, словно даже во сне он боялся, что я испарюсь, сбегу или просто перестану быть его собственностью. Я лежала на животе, подтянув под себя подушку, которая всё еще была влажной от моих слез. Тело ныло, бедро горело после его удара, а внутри было так пусто, будто из меня выкачали весь воздух.
В комнате царил полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, пробивавшимся сквозь щель в тяжелых шторах. Этот свет падал прямо на широкую лопатку Сантино. Я невольно засмотрелась на его татуировку, которую раньше боялась разглядывать так близко.
На его спине, прямо под правой лопаткой, расправил крылья огромный черный ворон.
Птица была изображена с пугающей детализацией: каждое перышко казалось живым, острым, как бритва. Ворон сжимал в когтях окровавленное человеческое сердце, а из его раскрытого клюва, казалось, вылетал беззвучный крик. Хвост птицы уходил вниз, переплетаясь с колючей проволокой, которая опоясывала его ребра.
Эта татуировка была его сутью. Мрачный вестник смерти, который не знает пощады. Я смотрела на это чернильное чудовище и понимала, что я — это то самое сердце в его когтях. Он не выпустит меня, пока не сожмет до конца, пока я не перестану биться.
«Боже... за что мне это?» — думала я, кусая губы, чтобы снова не разрыдаться. Я вспомнила руки Исы. У него не было таких пугающих знаков на теле.
Когда он обнимал меня, я чувствовала, что мир вокруг замирает, защищая нас. А здесь... здесь мир — это война.
Мне казалось, что я превращаюсь в тень. Кем я стала? Девочкой, которая учится стрелять, чтобы угодить мучителю? Женщиной, которая терпит побои и унижения, лишь бы выжить?
Где та Ливи, которая мечтала о выставках в галереях, которая смеялась до колик с Лари? Её больше нет. Она сгорела в той машине, а то, что осталось — лишь красивая оболочка, которую Сантино наполняет своей тьмой.
Я закрыла глаза, пытаясь вызвать в памяти образ Исы. Его улыбку, его голос. Но образ таял, ускользал, вытесняемый реальностью — мерным, тяжелым дыханием спящего зверя рядом со мной.
..Иса...если ты слышишь меня в своих снах, знайте: я еще борюсь. Но я не знаю, надолго ли меня хватит. Моё сердце в когтях ворона, и он сжимает их всё сильнее.
Я уткнулась носом в край подушки. Тишина дома давила на уши. Я была жива, но это была самая страшная форма смерти — когда ты продолжаешь ходить и говорить, но твоя душа уже давно упакована в черный шелк и похоронена под фундаментом этого проклятого сицилийского поместья.
Мой тгк: https://t.me/airiabook11 ✨🫶🏻