Глава 17.
Ливиана
Меня вывели в сад. Утро было вызывающе прекрасным — солнце заливало виноградники, а воздух в беседке благоухал жасмином. Но для меня эта красота была декорацией к казни. Сантино уже сидел за столом, просматривая какие-то документы. На нем была черная рубашка с закатанными рукавами, обнажающими татуировки, которые в утреннем свете казались еще четче, еще зловещее.
Я молча села напротив, не глядя на него. Вокруг беседки, на расстоянии десяти шагов, замерли охранники — неподвижные статуи в черных костюмах с наушниками. Их было много, слишком много для простого завтрака.
Сантино отложил бумаги. Его взгляд, тяжелый и собственнический, медленно прошелся по моему лицу, задержавшись на щеке, где след от удара уже почти сошел. Он поднялся и подошел ко мне. Я замерла, вцепившись пальцами в край салфетки.
Его большие, горячие ладони легли мне на лицо. Пальцы с грубыми мозолями коснулись кожи, и он властно поднял мой подбородок, заставляя смотреть на него. Эти темно-карие глаза... в них была такая уверенность, от которой тошнило.
Я резко отдернула лицо, едва не опрокинув стул. Контакт с ним был подобен ожогу.
— Не трогай меня, — прошипела я.
Сантино даже не разозлился. Он лишь усмехнулся той самой снисходительной улыбкой, которой одаряют капризного ребенка. Он вернулся на свое место и невозмутимо отпил кофе.
— После обеда приедет врач, — произнес он будничным тоном, будто обсуждал погоду. — Он осмотрит тебя. Полное обследование, Ливиана. Каждая дюйм твоего тела должен быть проверен. Я хочу знать, что ты абсолютно здорова. Для моих будущих детей.
Я почувствовала, как кровь отливает от лица.
— Осмотреть меня? Как... как какую-то племенную кобылу? Ты в своем уме?! Я не собираюсь рожать тебе детей!
Сантино резко встал. В одно мгновение он оказался за моей спиной, и прежде чем я успела вскочить, его руки стальными тисками сомкнулись на моей талии, рывком притягивая меня к себе. Он прижал меня спиной к своей груди, и я почувствовала, как сильно бьется его сердце.
Он наклонился, пытаясь поцеловать меня в шею, его губы почти коснулись моей кожи. Я с силой отвернулась, вжимаясь подбородком в плечо, чувствуя, как слезы бессилия закипают в глазах.
— Хорошо, — выдохнул он мне в волосы, и в этом «хорошо» было столько холода, что я задрожала. — Ты можешь отворачиваться сейчас. Можешь играть в гордость. Но врач приедет. Ты — инвестиция, Ливиана. Моя самая дорогая инвестиция. И я намерен получить от неё плоды.
Он отпустил меня так же резко, как и схватил. Оправил рубашку и снова сел, принимаясь за завтрак, как будто мы не знакомы всего пару дней, а прожили вместе годы в этой странной, больной рутине.
— Ешь, — приказал он, указывая на тарелку. — Врач не любит, когда у пациенток кружится голова от голода.
Я смотрела на него через стол и видела монстра, который распланировал мою жизнь на годы вперед. Для него я была функцией: наследники, статус, символ. Охрана за пределами беседки даже не шелохнулась. Они привыкли. Здесь, в мире делла Виттория, крики женщин были лишь фоновым шумом.
— Ты ненавидишь меня, правда? — спросила я тихо, глядя на его татуированные руки.
— Ненависть — слишком сильное чувство, — ответил он, не поднимая глаз от тарелки. — Пока что ты мне просто... принадлежишь. И этого достаточно.
Ожидание врача было хуже самой казни. Я сидела на краю кровати, сжимая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Когда дверь открылась, вошел мужчина лет шестидесяти в идеально отглаженном костюме. Доктор Бруно. У него были ледяные руки и глаза, которые смотрели на меня не как на человека, а как на сложный механизм.
Осмотр был унизительным. Он задавал вопросы о моем цикле, о детских болезнях, измерял давление, слушал сердце. Всё это время в дверях стоял охранник, повернувшись спиной, но само его присутствие душило. Когда врач закончил, он молча записал что-то в папку и ушел, даже не взглянув на меня на прощание. Для него я была просто «объектом номер один».
Спустя час дверь снова открылась. Вошел Сантино.
Он был пугающе спокоен. Он снял пиджак, небрежно бросив его на кресло, и медленно подошел ко мне. В его темных глазах, обычно холодных, сейчас плескались настоящие черти — какая-то первобытная, темная энергия. Он сел на стул напротив меня, наклонившись так близко, что наши колени соприкоснулись.
— Доктор сказал, ты в отличной форме, Ливиана, — начал он тихим, вкрадчивым голосом. — Но есть одна вещь, которую он не может подтвердить на сто процентов без... детального вмешательства, которого я ему не позволил.
Он замолчал, изучая мое лицо. Его взгляд стал острым, как скальпель.
— Скажи мне прямо. Глядя в глаза. Ты девственница?
Мир вокруг меня замер. Кровь зашумела в ушах, заглушая звуки моря за окном. Я молчала. Мое молчание затягивалось, становясь густым и липким. Я видела, как желваки на его челюсти начали ходить ходуном. Его терпение, и без того хрупкое, истощалось с каждой секундой.
— Я жду, — прорычал он.
Я продолжала смотреть в пол, чувствуя, как по шее ползет жар. Внезапно Сантино резко вскочил, схватил меня за плечи и буквально выдернул с кровати, ставя на пол перед собой.
Его пальцы до боли впились в мои предплечья.
— Отвечай! — его голос сорвался на рык, от которого задрожали стекла. — Кто это был?
Если ты не невинна, я хочу знать имя. Потому что я клянусь всеми святыми Сицилии: я найду его. Я найду того, кто посмел коснуться того, что принадлежит делла Виттория, и я вырежу его сердце у него на глазах. Я убью того, кто это сделал, слышишь?!
Я видела, что он в ярости. Эта дикая, мужская ревность Капо, для которого честь — это владение. Иса... Если он узнает про Ису, он сотрет его с лица земли.
— Сантино, остановись! — я вцепилась в его татуированные запястья, пытаясь разжать его хватку. — Прошу тебя, успокойся! Ты всё портишь! Ты хочешь наследников, ты хочешь семью, но как мы можем начать, если ты готов проливать кровь из-за теней прошлого?
Я заглянула ему в глаза, стараясь, чтобы мой голос не дрожал.
— Послушай меня... Это не имеет значения. Мы в Италии, я твоя жена по закону и перед Богом. Ты сам сказал, что я теперь твоя. Не ищи повода для новой войны. Пожалуйста... Просто оставь это в прошлом. Если ты убьешь кого-то сейчас, ты никогда не получишь от меня даже капли уважения, не то что верности.
Сантино тяжело дышал, его лицо было в сантиметре от моего. Я видела, как черти в его глазах ведут борьбу с холодным расчетом. Он смотрел на мои губы, потом снова в глаза, и в этом взгляде была такая жажда обладания, что у меня подкосились ноги.
— Значит, кто-то был, — выдохнул он, и его голос стал опасно тихим. — Ты не отрицаешь.
— Я прошу тебя проявить милосердие, — прошептала я, почти касаясь его груди лбом. — К себе, ко мне... к нашей жизни здесь. Не начинай её с убийства.
Мои слова о милосердии и прошлом повисли в тишине, холодной и острой, как лезвие бритвы. Я видела, как расширяются его зрачки, поглощая радужку, как его лицо превращается в каменную маску первобытного гнева.
Моя просьба о пощаде для «него» стала для Сантино последней каплей. Я совершила роковую ошибку — я дала ему понять, что в моем сердце всё еще есть место, куда ему заказан вход.
Удар был молниеносным. Хлёсткий, сокрушительный звук ладони о кожу эхом разнесся по комнате. Моя голова мотнулась, мир перед глазами вспыхнул ослепительно белым светом, а затем резко перевернулся.
Я не успела выставить руки. Я упала на пол, и мой затылок с глухим стуком встретился с острым краем тяжелой тумбы из черного дерева.
Боль была острой, пульсирующей. На мгновение я потеряла связь с реальностью, видя только плывущие по потолку пятна. В ушах стоял тонкий, невыносимый звон. Я попыталась приподняться, но ладони скользили по гладкому паркету, а тело казалось чужим и неповоротливым.
Надо мной выросла его тень. Сантино медленно опустился на корточки, хватая меня за волосы и заставляя поднять лицо. Его пальцы безжалостно сжимали пряди, вырывая стон боли из моей груди.
— Ты думала, со мной можно торговаться? — прошипел он, и его дыхание обжигало мою разбитую губу. — Ты думала, что твои слезы и красивые слова о «будущем» заставят меня забыть, что кто-то другой касался того, что принадлежит мне?
Он дернул меня за волосы сильнее, заставляя смотреть ему прямо в глаза, где плескалось чистое, неразбавленное безумие власти.
— Это еще цветочки, дорогая. Прелюдия к тому, что ждет тебя, если ты еще раз посмеешь защищать тень своего любовника передо мной. Теперь я твой господин. Каждая клетка твоего тела, каждая твоя мысль отныне — моя собственность.
Я чувствовала, как по затылку течет что-то теплое и липкое. Кровь. Но страх перед его голосом был сильнее физической боли.
— Одно твое непослушание, — продолжал он, чеканя каждое слово, — один неверный взгляд в сторону прошлого, и я сотру всё, что у тебя когда-либо было. Твой отец, твой брат, твои воспоминания — я выжгу всё это дотла. Я превращу твою жизнь в бесконечный серый коридор, где единственным светом буду я. Надеюсь, ты меня поняла!
Он резко разжал пальцы, и моя голова снова упала на пол. Я слышала его тяжелые шаги, направляющиеся к двери.
Я сидела на холодном кафельном полу в ванной, прижавшись затылком к стене. Прошло полчаса, а может, и вечность. Вода в раковине продолжала течь, смывая в сток розовую от крови пену, а вместе с ней — остатки моей прежней души.
Боже, какая же та жизнь была прекрасной. Я ведь только сейчас это поняла.
— Мамочка, где ты? — прошептала я в пустоту, закрывая глаза. — Если ты видишь меня, забери меня отсюда. Пожалуйста.
Перед глазами всплыл образ Исы. Его хриплый смех, то, как он смотрел на меня, когда думал, что я не вижу. И Лари...Лари...
Сердце заныло так остро, что физическая боль в затылке отошла на второй план. Там, за морем, всё было на своих местах. Там я была Ливи. Здесь я — «объект», «инвестиция», «жена Капо».
Я поднялась, глядя на себя в зеркало. Опухшая щека, затравленный взгляд. Внезапно внутри меня что-то щелкнуло. Ненависть? Возможно. Но больше — глухое, отчаянное упрямство.
Я принципиально проигнорировала приготовленное на кровати шелковое платье.
Вместо этого я выудила из шкафа то, что было ближе всего к моему прежнему «я»: простую короткую юбку, облегающий топик и сандалии на плоской подошве. Мне было плевать, что это не соответствует статусу «королевы Сицилии». Плевать, что плечи открыты. Я хотела чувствовать ткань, которая не душит.
Затылок противно ныл при каждом шаге. Я вышла из комнаты, намеренно хлопнув тяжелой дверью так, что эхо разлетелось по всему коридору. Охранник, стоявший на посту, тут же дернулся и последовал за мной, как привязанный. Его тяжелые шаги за спиной раздражали до дрожи.
— Я хочу прогуляться у моря! На свежем воздухе! — бросила я приказным тоном, не оборачиваясь.
Я старалась звучать уверенно, хотя внутри всё дрожало. Мне нужно было пространство. Мне нужно было увидеть горизонт, чтобы вспомнить, что мир не ограничивается этими стенами.
— Любой каприз для моей женушки, — раздался вкрадчивый голос из-за поворота.
Я вздрогнула. Сантино стоял у окна, прислонившись к раме. Он сменил рубашку и теперь выглядел пугающе элегантно. В его глазах не было и следа недавней ярости — только холодная, расчетливая насмешка.
Он окинул мой наряд медленным взглядом, задержавшись на голых ногах, но ничего не сказал по поводу нарушения дресс-кода.
— Слышал, Рауль? — Сантино повернул голову к охраннику, даже не глядя на него. — Яхту срочно организуй. Ливиана хочет моря, и она его получит. В самом лучшем виде.
— Я не просила яхту, — я остановилась, скрестив руки на груди. — Я хотела просто пройтись по берегу. Одна.
Сантино подошел ко мне вплотную. Его тень накрыла меня, лишая солнечного света. он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, заправил выбившуюся прядь мне за ухо. Я сжалась, ожидая нового удара, но он лишь коснулся края моей ссадины на затылке.
— Одна ты здесь не будешь даже в туалете, дорогая, — прошептал он, и в его голосе прорезалась сталь. — А море... Море со стороны берега слишком тесное. На яхте ты поймешь, что бежать некуда. Кругом только вода и я. Идеальное место, чтобы ты наконец начала осознавать свою новую реальность.
Яхта «Морской Дьявол» бесшумно рассекала зеркальную гладь Тирренского моря. Здесь, вдали от берега, мир казался обманчиво спокойным. Море было невероятного, густого цвета индиго, а на гребнях маленьких волн рассыпались мириады солнечных искр, похожих на колотый хрусталь.
Небо на горизонте уже начало наливаться тяжелым золотом и нежно-розовым зефиром — солнце медленно, дюйм за дюймом, погружалось в воду, оставляя за собой пылающую дорожку.
Я сидела на белоснежном кожаном шезлонге, поджав под себя ноги. В руке был ледяной коктейль, запотевшее стекло которого приятно холодил ладонь. Ветер трепал мои волосы, и на мгновение, если закрыть глаза, можно было представить, что я просто туристка, что нет никакой крови на паркете и нет кольца, которое давит на палец тяжестью цепей.
Сантино подошел неслышно. Я почувствовала его присутствие по запаху — смесь дорогого табака, морской соли и того самого терпкого парфюма, который теперь всегда будет ассоциироваться у меня со страхом. Он сел в соседнее кресло, откинувшись на спинку.
Я чувствовала его взгляд. Это не был мимолетный взор — он разглядывал меня с пугающей сосредоточенностью, медленно, словно видел впервые или пытался запечатлеть в памяти каждую пору моей кожи.
Его глаза в лучах заката казались расплавленным янтарем, в котором застыли опасные тени.
— Почему ты так смотришь? — не выдержала я, продолжая смотреть на горизонт.
— Пытаюсь понять, сколько в тебе еще осталось от той девчонки из Америки и сколько уже принадлежит Сицилии, — ответил он низким, вибрирующим голосом.
В горле встал ком. Чтобы сменить тему и не дать ему снова заговорить о «принадлежности», я спросила то, что мучило меня с самого дня венчания:
— Где твоя мама, Сантино? — я обернулась к нему. — На свадьбе я видела твоего отца, твоих братьев, кузенов... Но её не было.
Сантино на мгновение замер. Его лицо, только что казавшееся расслабленным, натянулось, как тетива лука. Он посмотрел на море, и я увидела, как в его глазах отразилось заходящее солнце — два маленьких костра в бездне.
— Она умерла много лет назад, — произнес он, и его голос стал сухим, как треск ломающейся ветки. — Когда мне было десять.
— Мне жаль... — вырвалось у меня прежде, чем я успела себя остановить.
Сантино горько усмехнулся и залпом допил свой виски.
— Не жалей. В нашем мире женщины либо умирают молодыми от горя, либо превращаются в камень. Моя мать выбрала первое. Она не вынесла того, кем был мой отец. Не вынесла этой вечной тени смерти за спиной.
Он повернулся ко мне, и я увидела в его взгляде странную, пугающую искренность.
— Мой отец любил её. По-своему. Так же, как я сейчас... учусь владеть тобой. Но его любовь была для неё ядом. Он запирал её в комнатах, он убивал каждого, на кого она просто улыбнулась. В итоге её сердце просто остановилось. Оно не выдержало давления этой любви.
Я сжала бокал так сильно, что костяшки побелели.
Его лицо в сумерках исказилось, теряя те крупицы искренности, что промелькнули секунду назад. Взгляд опустился ниже, туда, где край моей короткой юбки задрался, обнажая бедро.
Я вскрикнула внутри себя, когда его большая, тяжелая ладонь легла на мою кожу. Пальцы, покрытые шрамами и татуировками, начали медленное, размеренное движение вверх. Это не было лаской — это было клеймением территории. Когда его рука коснулась самого сокровенного, я инстинктивно, с силой сжала ноги, чувствуя, как по телу проходит разряд омерзения. Меня затрясло, словно в лихорадке.
«Иса... Господи, Иса, где ты?» — кричала моя душа. Я представляла его лицо, его защищающие руки, его запах леса и свободы.
Я молила небо, чтобы он ворвался сюда, чтобы вырвал меня из лап этого зверя, который методично разрушал меня изнутри.
Сантино тяжело вздохнул, и в этом звуке было раздражение охотника, чья добыча всё еще смеет дергаться. Он грубо схватил меня за бедра, разворачивая к себе. Его сила была абсолютной. Страх сковал меня, парализовал легкие. Я помнила его удар, помнила его угрозы стереть в порошок всё.
Сопротивление здесь, посреди моря, на этой проклятой яхте, было равносильно самоубийству.
Он рывком раздвинул мои ноги. Я начала задыхаться, глотая соленый воздух, который больше не приносил облегчения. Мне было так противно, что хотелось содрать с себя кожу. Я чувствовала себя крошечной, хрупкой куклой в лапах огромного, безжалостного хищника.
— Не надо... — сорвалось с моих губ, но это был лишь жалкий шелест.
Сантино не слушал. Он подхватил меня на руки, как вещь, и понес вниз, в палубу, к роскошным каютам, которые теперь казались мне камерами пыток. С каждой ступенькой лестницы мои надежды рушились. Слезы начали катиться по щекам — горячие, горькие, безнадежные. Никто не придет. Никто не остановит Капо Сицилии.
Он зашел в каюту и почти швырнул меня на кровать. Матрас спружинил, и в ту же секунду он навалился сверху всем своим весом. Этот огромный, пахнущий виски и властью зверь перекрыл мне свет. Я закрыла глаза, и под веками вспыхнула нестерпимая боль: я представила Ису. Что с ним? Вдруг он не выдержал? Вдруг его сердце разорвалось в тот момент, когда взорвалась машина? От этой мысли мне стало еще страшнее, чем от того, что происходило сейчас. Если он мертв, то я в этом аду навечно.
Сантино замер надо мной. Я чувствовала его тяжелое дыхание на своем лице. Увидев мои слезы, он не остановился. Напротив, его зрачки расширились. Он медленно, почти смакуя, провел языком по моей щеке, слизывая соленую дорожку слез. Это было так унизительно, так дико, что я закричала, но звук застрял в горле.
— Теперь ты плачешь правильно, Ливиана, — прохрипел он. — Ты плачешь по своей старой жизни. Забудь её.
Его руки вцепились в пояс моей юбки. Я почувствовала, как ткань сползает вниз, обнажая меня перед его торжествующим взглядом. Я сжала зубы так сильно, что они хрустнули, и зажмурилась, уходя в ту самую темноту, где Сантино не мог меня достать.
Там, где я всё еще была свободна. Там, где я всё еще любила.
— Посмотри на меня, — приказал он, сжимая мои руки над головой. — Смотри, кто твой муж.
Вот такая насыщенная эмоциональная глава получилась! Жду вашего мнения! ✨🫶🏻
Также подписывайтесь на мой тгк где буду опубликовать все новости по поводу новых глав! https://t.me/airiabook11