Глава 16.
Ливиана
Утро дня помолвки было похоже на лихорадочный бред. В поместье делла Виттория суета началась еще до рассвета. Я не спала — просто лежала, глядя в потолок, и слушала, как за дверью переговариваются охранники и горничные. Моя тюрьма наполнялась шумом, который предвещал конец моей свободы.
Меня снова взяли в оборот. Пять женщин окружили меня, как хищные птицы. Они надели на меня платье из тяжелого кремового атласа с длинным шлейфом. Оно было таким узким в талии, что я едва могла вздохнуть — корсет сдавливал ребра, напоминая о том, что теперь каждое мое движение под контролем. На шею надели колье из тяжелых бриллиантов; они были холодными и ощущались как ошейник.
Дверь спальни распахнулась без стука. Вошел Сантино. Он уже был в парадном костюме, безупречный и пугающий в своей холодной красоте. Он жестом приказал служанкам выйти.
Сантино подошел ко мне со спины, глядя на мое отражение в зеркале. Его татуированные руки легли мне на плечи, контрастируя с нежной тканью платья.
— Послушай меня внимательно, Ливиана, — его голос был тихим, вибрирующим у самого моего уха. — Сейчас мы спустимся вниз. Там будут сотни людей. Камеры, партнеры, враги. Ты будешь улыбаться. Ты будешь делать вид, что идешь на это добровольно.
Он чуть сильнее сжал мои плечи, и я увидела в зеркале, как его темно-карие глаза вспыхнули опасным огнем.
— Если ты устроишь сцену, если хотя бы одна слеза упадет на это платье на глазах у гостей... я превращу твою жизнь в такой ад, по сравнению с которым похищение покажется тебе раем. Я заберу у тебя всё: свет, книги, даже право говорить. Ты станешь лишь тенью в этом доме. Ты поняла меня?
Я сглотнула, глядя на его татуированную шею в отражении. В его словах не было блефа — только ледяная правда.
— Поняла, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё вымирает.
Через час я стояла у входа в огромный бальный зал. Ко мне подошел отец. Он выглядел уставшим, его рука, которую он предложил мне, заметно дрожала.
— Прости меня, дочка, — едва слышно произнес он.
Я ничего не ответила. Я просто положила руку на его рукав. Двери распахнулись.
Заиграла торжественная музыка, тяжелая и помпезная. Мы медленно двинулись по ковровой дорожке к возвышению, где у алтаря стоял Сантино. Зал был полон людей в черном — мафиозные кланы Сицилии собрались посмотреть на «воскресшую» принцессу Валленти.
С каждым шагом в моей голове всплывали обрывки другой мечты. Раньше, закрывая глаза, я представляла этот момент совсем иначе. Я видела солнечный сад в Ривер-Сити, простую белую арку и Ису. Я видела, как он стоит там, в своей привычной черной рубашке, со взглядом, полным такой нежности, от которой у меня кружилась голова. Я мечтала, как он возьмет меня за руку и прошепчет, что теперь мы — одно целое, и никакая тьма нас не коснется.
Но реальность ударила под дых. Вместо Исы впереди стоял Сантино — человек, который украл меня у жизни. Вместо любви в воздухе пахло властью и страхом.
Отец подвел меня к нему и передал мою руку в его татуированную ладонь. Пальцы Сантино замкнулись на моих, как стальной капкан.
— Ты великолепна, — произнес он в полный голос, чтобы все слышали, но его глаза оставались холодными и торжествующими.
Священник начал читать молитву на латыни. Слова пролетали мимо меня. Я смотрела на кольцо с массивным камнем, которое Сантино уже приготовил. Это было не украшение. Это было клеймо.
Когда он надел его на мой палец, я почувствовала, как по залу пронесся одобрительный гул. Сантино наклонился, чтобы закрепить союз поцелуем. Его губы коснулись моих — властно, собственнически. В этот момент я окончательно поняла: Ливиана Валленти, которую любил Иса, действительно умерла. Осталась только невеста Капо, запертая в золоченом склепе Сицилии.
Торжество было грандиозным и пугающим. Весь высший свет криминальной Италии собрался здесь, чтобы увидеть, как Сантино делла Виттория забирает свою законную добычу.
Первый танец был с отцом. Мы кружились под тяжелую, торжественную музыку, и я чувствовала, как его руки дрожат. Мы не разговаривали. О чем нам молчать? О том, как он подвел меня под венец, словно овцу на заклание? Я смотрела мимо него, на холодные мраморные стены, и в голове пульсировало только одно: Иса. Иса, где ты?. Я представляла, как двери распахнутся, и он ворвется сюда, сметая всю эту позолоченную ложь. Но двери были закрыты, а на них стояла охрана Сантино.
Затем отец передал мою руку ему.
Танец с Сантино был пыткой. Он прижал меня к себе так властно, что я едва могла дышать. Его татуированная ладонь на моей талии обжигала сквозь шелк платья. Мы молчали, но его глаза — темно-карие, как бездна — кричали о триумфе. Он вел меня в танце так, будто уже владел каждым моим вздохом.
Когда музыка стихла, он повел меня к главному столу. Мы сидели на возвышении, как король и королева в склепе. Перед нами стояли горы еды, хрусталь, вино, но для меня всё это было пеплом.
Сантино наклонился ко мне, придвинув свой стул почти вплотную. Его голос был тихим, бархатным, предназначенным только для моих ушей.
— Посмотри на это кольцо на своем пальце, Ливиана, — он взял мою руку и сжал её так, что металл впился в кожу. — Теперь на нем мой герб. Ты больше не Валленти. Ты — делла Виттория. Моя жена. Навсегда.
— Ты купил мою подпись на бумаге, Сантино, — прошептала я, глядя в его пугающе красивые глаза. — Но ты никогда не купишь то, что внутри.
Он усмехнулся, и на его шее под воротником рубашки проступила татуировка в виде тернового венца.
— Мне не нужно ничего покупать, куколка. Я просто забираю своё по праву. Ты видишь этих людей в зале? — он обвел рукой толпу. — Они здесь, чтобы засвидетельствовать мою победу. Но самое интересное начнется, когда они уйдут.
Я почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот.
— Официальная часть закончена, — продолжал он, его дыхание коснулось моей щеки. — Теперь начинается наша реальность. Это платье... оно очень красивое, но оно мне мешает. Сегодня ночью я сорву его с тебя вместе с твоими воспоминаниями о прошлой жизни.
— Ты обещал, что я буду в безопасности... — мой голос сорвался.
— Ты в безопасности от всего мира, кроме меня, — он поднес мой бокал с вином к моим губам, заставляя сделать глоток. — Пей. Тебе понадобится смелость. Я не намерен быть нежным, Ливиана. Я слишком долго ждал этого момента. Я хочу чувствовать, как ты дрожишь в моих руках, понимая, что в этом мире больше нет никого, кто мог бы прийти тебе на помощь. Только я. Твой муж. Твой хозяин. Твой единственный бог.
Я посмотрела на отца — он пил шампанское и смеялся с каким-то доном из Палермо. Я посмотрела на Алессио — он отвел глаза. Я была одна. В окружении сотен людей я была абсолютно, безнадежно одна.
Сантино поднялся и, не отпуская моей руки, заставил встать и меня.
— Гости начинают расходиться, — произнес он, и в его голосе прорезалась хищная нота. — Идем. Пора показать тебе нашу спальню. Твою новую клетку, из которой нет выхода.
Он потащил меня к широкой лестнице, и каждый мой шаг по мрамору отдавался в сердце, как выстрел. Я оглянулась на зал в последний раз. Сказка об Исе закончилась. Начался настоящий, кровавый и чувственный ад Сантино делла Виттория.
Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком, и я услышала, как Сантино повернул ключ в замке. В этот момент реальность обрушилась на меня бетонной плитой. Всё. Свадьба окончена. Гости внизу пьют за наш союз, а я заперта в клетке с тем, кто стал моим личным палачом.
Его спальня была огромной, холодной и пугающей. Стены, обитые темным шелком, тяжелая мебель из черного дерева и кровать на постаменте, похожая на алтарь для жертвоприношений. Пахло дорогим парфюмом, табаком и старой кожей. Огромные окна в пол выходили на море, которое сегодня было черным и яростным, как и человек, стоящий передо мной.
Сантино медленно снял пиджак и швырнул его в кресло. Он начал медленно расстегивать пуговицы на манжетах, не сводя с меня своего хищного, темно-карего взгляда.
— Подойди сюда, Ливиана, — приказал он. Его голос был низким, в нем вибрировала опасная жажда.
— Нет, — я попятилась назад, пока не уперлась спиной в холодное стекло окна. — Пожалуйста... не надо.
Он не стал повторять. В два широких шага он оказался рядом. Его рука, покрытая татуировками, метнулась к моему горлу, но не сжала его, а лишь заставила поднять голову. Другая рука легла на корсет моего платья.
— Это платье стоило целое состояние, — прошептал он, и я почувствовала его горячее дыхание на своих губах. — Но мне не терпится увидеть, что под ним.
С резким, оглушительным треском он рванул ткань. Дорогой шелк и жемчуг разлетелись во все стороны, осыпая мраморный пол белым дождем. Я вскрикнула, пытаясь прикрыть грудь руками, но он перехватил мои запястья и одним мощным рывком завалил меня на кровать.
Тяжесть его тела лишила меня возможности дышать. Я барахталась под ним, извивалась, била его ногами, но он был как скала — неподвижный и безжалостный. Его татуированные руки впились в мои плечи, пригвождая меня к простыням.
— Пожалуйста, не надо! Прошу, пожалуйста! — рыдания захлестнули меня, голос сорвался на хрип. — Сантино, остановись!
Он наклонился, пытаясь поцеловать мою шею, его щетина больно царапала кожу. Я почувствовала, как внутри меня поднимается волна первобытной ненависти, которая на миг заглушила страх.
— Я ненавижу тебя! Слышишь?! — закричала я ему прямо в лицо, захлебываясь слезами. — Ты можешь владеть моим телом, но я всегда буду презирать тебя! Ты мне противен! Оставь меня!
Сантино замер. Его тело напряглось, как натянутая струна. Он медленно приподнялся на локтях, и я увидела, как его лицо исказилось от ярости. Его глаза потемнели, став почти черными, а на шее вздулась вена.
Хлёсткий удар ладонью обжег мою щеку.
Моя голова мотнулась в сторону. В ушах зазвенело, а во рту появился металлический привкус крови. Я затихла, глядя в пустоту широко открытыми, сухими от шока глазами.
— Никогда, — прорычал он, и его голос был похож на рокот надвигающегося шторма. — Никогда не смей говорить мне, что я тебе противен. Ты — моя жена. Ты носишь моё кольцо и ешь мой хлеб. Я купил твою жизнь у смерти, и теперь я — твой единственный господин.
Он схватил меня за подбородок, больно впиваясь пальцами в челюсть, и заставил посмотреть на него.
— Ты будешь лежать здесь тихо и принимать всё, что я захочу тебе дать. Если я захочу твоей нежности — ты её дашь. Если я захочу твоей боли — ты её вытерпишь. Ты поняла меня, Ливиана делла Виттория?
Я смотрела на его татуированную грудь, на карие глаза, в которых не осталось ни капли человечности. В этот момент я поняла, что
Иса был прав — мир мафии не знает пощады.
Я закрыла глаза, и в темноте под веками я снова увидела тот мост и вспышку огня. Я представила, что этот огонь сейчас сжигает меня, превращая в пепел, чтобы я больше ничего не чувствовала.
— Отвечай мне! — рявкнул он, встряхнув меня.
— Да... — прошептала я одними губами.
Его пальцы всё еще больно впивались в мою челюсть, заставляя смотреть в эти бездонные карие глаза.
— Убей меня тогда, — прошептала я, и мой голос был на удивление ровным, лишенным всякого страха. — Если ты хочешь куклу, которую можно ломать, — просто убей меня сейчас. Потому что каждый раз, когда ты будешь касаться меня силой, ты будешь видеть в моих глазах только труп. Ты хочешь обладать королевой Сицилии, Сантино? Но королевы не рождаются из насилия. Ты получишь лишь пустую оболочку, которую будешь ненавидеть так же сильно, как я ненавижу тебя сейчас.
Я не отводила взгляда. Я видела, как в его глазах вспыхнуло удивление, смешанное с яростью. Его ноздри раздувались, он тяжело дышал мне в самые губы. Мы застыли в этой страшной близости — его татуированные руки против моей хрупкой решимости.
— Ты думаешь, что страхом можно заставить любить? — добавила я, и слеза, наконец, скатилась по обожженной щеке. — Ты уже забрал мою свободу. Не заставляй меня окончательно потерять рассудок. Дай мне хотя бы шанс... привыкнуть к тому, что я больше не принадлежу себе.
Сантино замер. Тишина в комнате стала такой густой, что в ней, казалось, можно было захлебнуться. Было слышно только яростное биение моего сердца и шум прибоя за окном.
Он смотрел на меня долго, целую вечность, изучая мои дрожащие губы и вызов в глазах.
Внезапно он резко отстранился. Тяжесть его тела исчезла, и я судорожно глотнула воздух.
— Время? — он встал с кровати и рывком поправил рубашку, глядя на меня сверху вниз с холодным превосходством. — Ты просишь время, Ливиана? У нас впереди вся жизнь. Три дня назад я обещал тебе, что ты будешь моей. И ты ею станешь. Но я не хочу брать то, что не оказывает сопротивления из-за страха. Я хочу, чтобы ты сама сдалась.
Он подошел к бару, плеснул себе виски и, не оглядываясь, направился к массивному кожаному креслу в углу комнаты. Щелкнула лампа, залив его фигуру тусклым янтарным светом.
— Ложись спать, — бросил он, садясь в кресло и вытягивая длинные ноги. — Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь и смотреть, как ты засыпаешь. Пусть это станет твоим первым уроком: от меня не спрятаться даже во сне.
Я сжалась в комок, натягивая на себя остатки разорванного платья и одеяло. Тело била мелкая дрожь. Я отвернулась к стене, чувствуя на своем затылке его тяжелый, немигающий взгляд. Он сидел там, в полумраке, потягивая виски — мой законный муж, мой похититель, мой личный надзиратель.
Я закрыла глаза, но сна не было. Перед глазами стоял Иса. Я представляла его лицо, его руки... Но здесь, в этой комнате, пахнущей Сантино, образ Исы начал медленно блекнуть, как старая фотография на солнце.
Любопытство, смешанное со страхом, жгло меня изнутри. Я должна была знать, кто этот человек, который так легко распоряжается моей судьбой.
— Сколько тебе лет? — спросила я едва слышно, не поворачиваясь к нему.
В тишине раздался легкий звон льда о стекло. Он не спешил с ответом.
— Тридцать один, — прозвучал его низкий голос, в котором теперь не было ярости, только странная, холодная усталость.
Мои глаза невольно расширились, едва не полезли на лоб. Тридцать один. Он был на целых тринадцать лет старше меня. Он был даже старше Исы... Иса казался мне взрослым, состоявшимся мужчиной, но Сантино... от него веяло какой-то древней, тяжелой силой человека, который видел слишком много смерти.
Я медленно повернулась на бок, кутаясь в простыню, как в кокон.
— Мне всего восемнадцать, — произнесла я, глядя на его силуэт в кресле. — Тебе не кажется, что я слишком маленькая для тебя? У нас нет ничего общего. Ты — человек с татуировками, который убивает и правит, а я...
Сантино медленно поднес бокал к губам, и я увидела, как в свете лампы блеснули его карие глаза.
— Восемнадцать — это возраст, когда на Сицилии женщина уже способна нести фамилию и рожать наследников, — отрезал он. — В моем мире не бывает «маленьких». Есть только свои и чужие. Ты — своя.
— Это извращение, — я приподнялась на локте, чувствуя, как на щеке всё еще пульсирует след от его удара. — Ты смотришь на меня как на вещь, на ценный экземпляр в коллекции. Тебе не нужна жена, тебе нужен символ власти. Что ты будешь со мной делать? О чем нам разговаривать?
Сантино поставил бокал на столик и наклонился вперед, локти уперлись в колени. Теперь его лицо было освещено лучше. В нем была пугающая красота хищника, который никуда не торопится.
— Разговаривать? — он едва заметно усмехнулся. — Ты думаешь, я взял тебя ради бесед о живописи? Ливиана, ты — дочь Валленти. Твоя кровь стоит больше, чем всё золото в этом доме. А то, что ты молода... — он сделал паузу, и его взгляд медленно скользнул по моим плечам. — Это лишь делает процесс твоего «воспитания» интереснее. Я вылеплю из тебя ту женщину, которая мне нужна. Ты забудешь свои детские мечты.
— Ты не сможешь, — я сжала кулак под одеялом. — Можно запереть птицу в клетке, но нельзя заставить её петь.
— Птицы поют, когда хотят есть, Ливи. А ты скоро захочешь не только еды, но и моего внимания. В этом доме я — твой единственный источник тепла, — он поднялся с кресла. Его высокая, мощная фигура нависла над кроватью, отбрасывая длинную тень. — Тридцать один — это возраст, когда мужчина знает, как получить желаемое. А ты... ты еще слишком наивна, если думаешь, что твоя ненависть меня остановит. Она лишь разжигает аппетит.
Он подошел к окну и задернул тяжелые шторы, окончательно погружая комнату во тьму.
— Спи, маленькая королева. Завтра ты поймешь, что твоя прошлая жизнь была всего лишь затянувшимся детским садом. А сегодня... сегодня я просто дам тебе поспать.