Глава 14.
Предупреждаю сразу: эта глава может не всем понравиться, и я готова к любой реакции. Все действия героев — часть заранее продуманного сюжета, поэтому менять что-то я не могу. Благодарю за то, что остаётесь со мной. Приятного чтения 🤍
Ливиана
Холодный мрамор пола был последним, что я помнила перед тем, как забытье выключило мой мозг. Я проснулась от настойчивого стука. Тело затекло, голова казалась чугунной. В комнату вошла немолодая женщина в строгой форме и положила на край кровати ворох дорогой ткани.
— Il padrone ha ordinato di indossare questo per la cena, — произнесла она быстро, поглядывая на меня с опаской.
Я не понимала ни слова, но жест был красноречив: она указала на платье, а затем на дверь. «Одеть это?» — пронеслось в голове. Я медленно поднялась, чувствуя себя разбитой вазой. В ванной я долго плескала в лицо ледяную воду, пытаясь смыть следы истерики.
Расчесывая волосы, я искала глазами хоть какие-то часы. Сколько я здесь? Сутки? Двое? Время в этом доме застыло, как муха в янтаре.
На кровати лежало платье цвета глубокого вина — шелк, который стоил целое состояние. Когда я надела его и вышла в коридор, горничная жестом велела следовать за ней.
Мы спустились в огромную столовую. За длинным столом уже сидел мой отец, а рядом с ним — молодой человек. На нем была ослепительно белая рубашка, расстегнутая у ворота, где виднелась замысловатая татуировка, уходящая под кожу. Его карие глаза были светлее моих, в них не было того льда, что у отца, но чувствовалась скрытая мощь.
— Ливиана... ты так похожа на свою мать, — едва слышно прошептал отец, когда я подошла ближе. В его голосе на миг проскользнуло что-то человеческое.
— Подойди. Это твой брат, Алессио.
Алессио поднялся. Он смотрел на меня с нескрываемым любопытством и какой-то странной, печальной теплотой.
— Наконец-то я вижу тебя не на старых фото, — произнес он на английском. Его голос был мягче, чем у отца. Он протянул мне руку.
Я неуверенно протянула свою. Его ладонь была горячей и крепкой. Это рукопожатие... оно должно было связать нас, но я чувствовала себя так, словно меня выставили на аукцион.
— Рада... знакомству, — выдавила я, хотя горло сдавило спазмом.
Ужин проходил в гнетущей тишине, нарушаемой лишь звоном приборов. Я едва притронулась к еде, чувствуя себя лишней в этой картине «идеальной семьи». Алессио пытался завести разговор, спрашивал о моих вкусах, но я отвечала односложно. Когда он закончил трапезу, он бросил быстрый взгляд на отца, который едва заметно кивнул.
— Я оставлю вас. Увидимся позже, сестра, — Алессио мягко коснулся моего плеча и вышел.
Как только дверь за ним закрылась, атмосфера в комнате изменилась. Отец отставил бокал и тяжело посмотрел на меня.
— Слушай меня внимательно, Ливи. Я не люблю повторять, — его голос стал сухим, как пустынный ветер. — Если ты выйдешь замуж за сына Капо, все останутся живы. Твой дом в Америке, твои друзья... все. Но если ты пойдешь против меня... — он сделал паузу, и его глаза превратились в две черные дыры. — Твой ненаглядный американец и твой сводный брат Лари умрут. И их тела не найдет ни одна собака в этом мире. Я сотру их в порошок, Ливиана.
— Ты не можешь... ты монстр! — я вцепилась в край скатерти, костяшки побелели.
— Лив, зачем ты заставляешь меня ставить тебе условия? По-другому я не могу! — он внезапно ударил ладонью по столу, заставив посуду подпрыгнуть. — Это вопрос выживания всего нашего рода! Либо ты становишься женой Капо, либо я становлюсь твоим палачом. Выбирай.
Я сидела, не в силах пошевелиться. Слезы снова подступили к глазам. В этот момент дверь приоткрылась, и в проеме показался Алессио. Он явно слышал часть разговора.
— Отец, позволь мне поговорить с ней, — тихо сказал он. — Ливиана, пойдем прогуляемся в саду. Тебе нужен воздух.
Я послушно встала и последовала за ним. Мы вышли на террасу. Запах жасмина и моря ударил в нос. Мы шли по гравиевой дорожке среди вековых апельсиновых деревьев.
— Он не шутит, Ливи, — заговорил Алессио, когда мы отошли достаточно далеко. — Отец сделает то, что сказал. Здесь, на Сицилии, слово мужчины — это его закон.
— Но это же безумие! Как я могу выйти замуж за человека, которого не видела?! — я повернулась к нему, ища поддержки.
Алессио остановился и посмотрел на меня с глубоким сочувствием, но в его глазах была обреченность.
— Понимаешь... такова судьба. От нее не убежишь. Как сказал отец, так и будет. Мы все здесь — лишь части большой партии в шахматы. Я тоже живу не той жизнью, о которой мечтал. Но мы Валленти. Наша кровь — это наша тюрьма. Покорись, сестра. Ради тех, кто тебе дорог в той, другой жизни. Сын Капо... он не самый худший человек.
Я смотрела на его татуировку на шее, на эти карие глаза и понимала: он не поможет мне бежать. Он просто учит меня, как правильно носить кандалы.
— Значит, Иса умрет, если я не предам его? — прошептала я, глядя на звезды, которые здесь казались такими чужими.
— Он умрет в любом случае, если ты попытаешься к нему вернуться, — жестко ответил Алессио. — Смирись. Живи ради того, чтобы он дышал. Даже если он будет думать, что ты мертва.
Я замерла посреди дорожки, чувствуя, как ночная прохлада пробирается под шелк платья. Слова Алессио падали на меня, точно тяжелые камни.
— Ты не понимаешь всей серьезности, Ливи, — Алессио остановился и повернулся ко мне, его лицо в лунном свете казалось высеченным из мрамора. — Когда отец объявил, что ты «воскресла», в Риме началось землетрясение. Твой будущий муж... он не просто разозлился. Узнав, что ты жива все эти годы, а отец лгал ему в лицо, он чуть не убил его на месте. Он ворвался в наш дом в Палермо с целой армией. Он был готов сжечь нас всех за это предательство.
Я пошатнулась, хватаясь за шершавый ствол апельсинового дерева.
— Если он так ненавидит отца за ложь... почему он всё еще хочет этой свадьбы? Зачем я ему?
Алессио подошел ближе, его голос понизился до едва различимого шепота:
— Потому что он увидел твои фотографии. Те, что отец делал тайно в Америке все эти месяцы. Он смотрел на них несколько часов, Ливи. И знаешь, что он сказал? Он сказал, что только женщина с таким взглядом достойна стоять рядом с ним. Он хочет обладать тобой. Кажется... ты действительно понравилась ему. Своей дикостью, своей непохожестью на наших кукол.
— Это безумие! — я сорвалась на крик, и мой голос эхом отразился от каменных стен палаццо. — Как я могла понравиться ему, если он даже не слышал моего голоса?! Он не видел, как я смеюсь, не знает, о чем я плачу! Он полюбил картинку? Это не любовь, Алессио, это одержимость! Я не люблю его! Я никогда не смогу его полюбить!
Алессио горько усмехнулся и отвел взгляд в сторону моря.
— Любовь? Ливи, ты в Италии, в самом сердце старых семей. Здесь не ищут любви, здесь ищут союзников или трофеи. Для него ты — самый редкий и дорогой трофей. Женщина, которая вернулась с того света. Он одержим идеей сделать тебя своей.
Я чувствовала, как по щекам снова ползут слезы, обжигая кожу.
— А как же я? Мое сердце... оно принадлежит другому. Я не могу просто вырвать его и отдать этому монстру!
— Тсс... — Алессио резко прижал палец к моим губам, испуганно оглядываясь на окна кабинета отца. — Никогда. Слышишь? Никогда не произноси этого здесь. Если он узнает, что в твоем сердце есть кто-то другой, он не просто убьет твоего американца. Он уничтожит всё, что тот когда-либо любил. Он сотрет его имя из истории.
Я задрожала всем телом. Холодный расчет отца, обреченность брата и эта пугающая страсть незнакомца — я была зажата между тремя жерновами, которые медленно превращали мою жизнь в муку.
— Он приедет завтра, — добавил Алессио, убирая руку. Его взгляд стал мягким, почти умоляющим. — Пожалуйста, Ливи. Ради Лари, ради своего... — он замялся, не называя имени Исы, — ради него. Улыбнись ему. Сделай вид, что ты покорена. Это единственный способ выторговать им жизнь. Подыграй ему.
— Подыграть? — я посмотрела на свои ладони, которые всё еще пахли тем мылом из ванной в доме Исы. — Ты просишь меня продать душу.
— Я прошу тебя сохранить жизни, — жестко отрезал брат. — Иди в комнату. Завтра на рассвете приедут стилисты. Тебя будут готовить к первой встрече. Будь сильной, сестра. В нашей семье выживают только те, кто умеет прятать свои чувства глубже, чем золото в подвалах Ватикана.
Он оставил меня одну в темноте сада. Я смотрела на свои руки и понимала: завтра я должна буду надеть маску и встретиться с человеком, который купил мою жизнь ценой угрозы уничтожить тех, ради кого я еще дышала.
Утро началось не с лучей солнца, а с резкого щелчка замка и холодного, делового шума. Я едва успела прийти в себя после кошмарной ночи, как в комнату вошла целая армия женщин в строгих серых костюмах. Они не спрашивали разрешения. Они действовали так, будто я была не человеком, а мраморной статуей, которую нужно отполировать до блеска перед выставкой.
Меня заставили раздеться. Чужие руки касались моей кожи, втирая ароматные масла, которые пахли горьким апельсином и чем-то мускусным. Меня кутали в облака пара, мазали лицо холодными масками, вытягивали волосы, пока они не стали похожи на черный шелк. Я сидела перед зеркалом часами, глядя, как мое лицо меняется под слоями косметики. Они нарисовали мне новые глаза — более дерзкие, более холодные. На губы нанесли помаду цвета запекшейся крови.
— Splendida... — шептали они за моей спиной, но я видела в отражении лишь испуганного зверька, запертого в теле королевы.
Затем принесли платье. Оно было тяжелым, расшитым вручную жемчугом и тончайшим серебром, облегающее фигуру так плотно, что каждый вдох давался с трудом.
— Пора, — в дверях появился Алессио. Он выглядел напряженным. — Они въехали в ворота.
Я вышла на балкон, выходящий на парадный двор. К палаццо медленно, словно хищники, подплывали пять угольно-черных бронированных внедорожников. Пыль из-под их колес золотилась на свету. Когда машины замерли, из них высыпали вооруженные люди, образовав живой коридор.
Дверь центрального автомобиля открылась. Сначала я увидела лакированный туфель, а затем из машины вышел он.
— Сантино делла Виттория, — негромко произнес Алессио за моей спиной. — Наследник самого старого и опасного клана Палермо. Его боятся даже те, кто не верит в Бога.
Он был пугающе красив. Не той сладкой красотой, к которой я привыкла в журналах, а какой-то древней, хищной. На нем был черный костюм-тройка, который сидел безупречно.
Когда он снял солнцезащитные очки, я вздрогнула — его глаза были цвета жженого сахара, темно-карие, почти черные, и в них не было ни капли тепла. Только ледяное любопытство охотника.
Он медленно закатал рукава пиджака, и я увидела его руки. Они были полностью покрыты татуировками — переплетенные тернии, лики святых и какие-то латинские фразы, уходящие под манжеты рубашки. Эти руки выглядели так, будто могли как задушить, так и удержать целый мир.
Он поднял голову и посмотрел прямо на балкон. Наши взгляды встретились. На его губах заиграла едва заметная, опасная улыбка. Он не отвел глаз, он изучал меня, словно уже владел каждой клеточкой моего тела.
— Идем вниз, — Алессио коснулся моей ледяной руки. — Не заставляй его ждать. Он не любит ждать.
Я спускалась по широкой мраморной лестнице, чувствуя, как подол платья шуршит по ступеням. Каждый шаг был подобен маршу к эшафоту. Внизу, в парадном зале, уже стоял мой отец, сияя фальшивой улыбкой.
Сантино вошел в зал медленной, уверенной походкой. От него исходила такая мощная аура власти, что воздух, казалось, вибрировал.
Он проигнорировал протянутую руку моего отца. Его взгляд был прикован только ко мне.
Он подошел вплотную. Я чувствовала запах его парфюма — кожа, дорогой табак и холодный металл.
— Значит, это ты... — его голос был низким, с хрипотцой, от которой по моей спине пробежали мурашки. Он говорил на безупречном английском, но с темным, бархатным итальянским подтоном. — Та, что восстала из пепла.
Он протянул свою татуированную руку и, прежде чем я успела отстраниться, взял мою ладонь. Его пальцы были жесткими и властными. Он не поцеловал руку, он просто поднес её к своим губам, обжигая кожу дыханием, и посмотрел мне прямо в душу.
— Ты красивее, чем на снимках твоего отца, Ливиана. Но в твоих глазах я вижу слишком много призраков. Ничего... — он сжал мою ладонь чуть крепче, чем требовали приличия. — Скоро в них останется только мое отражение.
Я хотела закричать, вырвать руку, плюнуть ему в лицо, но вспомнила слова отца о Лари и Исе. Я заставила себя стоять прямо, хотя сердце в груди билось как раненая птица.
— Вы очень самоуверенны, синьор делла Виттория, — выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Его глаза вспыхнули интересом. Он наклонился к моему уху так близко, что его татуированная шея коснулась моей щеки.
— В этом мире выживают только самоуверенные, carina. И теперь ты — часть моего мира. Привыкай.
Он отпустил мою руку и повернулся к моему отцу, который выглядел так, будто только что избежал казни.
— Свадьба через три дня. Я не намерен терять больше ни секунды.
Я стояла перед ним, парализованная его взглядом. Сантино не просто смотрел на меня — он словно заживо снимал с меня кожу, слой за слоем, добираясь до тех тайн, которые я так отчаянно пыталась скрыть. Его татуированные пальцы всё еще сжимали мою руку, и этот контакт обжигал сильнее, чем пламя в той машине на аллее.
— Три дня? — мой голос прозвучал надломленно. Я обернулась к отцу, ища в его глазах хотя бы тень раскаяния. — Это невозможно. Я только вчера узнала, что вы существуете! Я не вещь, которую можно просто передать из рук в руки по контракту!
Отец сделал шаг вперед. Его лицо было бледным, но голос оставался твердым. Он боялся Сантино, это было видно по тому, как он напрягал плечи.
— Ливиана, следи за тоном, — холодно произнес отец, глядя на меня. — Синьор делла Виттория оказал нам честь, проявив такое нетерпение. Это решение обсуждено и утверждено. Твои желания здесь не имеют веса перед лицом безопасности семьи.
Сантино медленно перевел взгляд с меня на моего отца. Улыбка исчезла с его лица, сменившись выражением ледяного превосходства. Он не отпустил мою руку, напротив, притянул меня чуть ближе к своему плечу.
— Безопасности семьи, Витторио? — Сантино усмехнулся, и в этом звуке послышался скрежет металла. — Давай будем честными. Ты продаешь её мне, чтобы я не стер твое имя с карты Сицилии за то, что ты прятал её восемнадцать лет. Ты нарушил клятву. И это платье, и этот прием — лишь твоя попытка спасти свою шею.
Отец заметно сглотнул.
— Я делал это ради неё, Сантино. Чтобы она выросла вдали от крови...
— И привел её прямо в руки американского пса? — Сантино резко повернул голову ко мне, его темно-карие глаза опалили меня яростью.
— Ты думал, я не узнаю про американскую выскочку? Ты думал, я позволю кому-то другому касаться того, что было обещано мне еще до рождения?
Я вздрогнула. Упоминание Исы в его устах прозвучало как смертный приговор.
— Не смей называть его так, — прошипела я, забыв о страхе. — Он был единственным, кто любил меня, пока вы все делили мою жизнь, как кусок земли!
В зале повисла мертвая тишина. Я видела, как Алессио за моей спиной закрыл глаза, словно ожидая удара. Отец побледнел еще сильнее и быстро заговорил:
— Сантино, она в шоке. Перелет, новости... она не соображает, что говорит. Ливиана, замолчи немедленно!
Но Сантино не ударил меня. Он медленно поднял руку с татуировками и коснулся кончиками пальцев моего подбородка, заставляя смотреть на него. В его глазах не было гнева — там было странное, пугающее восхищение.
— Мне нравится твой огонь, куколка, — прошептал он так, чтобы слышала только я. — Но запомни: я не твой отец. Я не буду просить или ставить условия. Я просто забираю своё. Твой «любовник» теперь для тебя — всего лишь имя на могильном камне. Если я еще раз услышу его имя из твоих уст, я лично пришлю тебе его голову в подарочной коробке. Ты понимаешь меня?
Он смотрел на меня, ожидая ответа. Его близость подавляла, лишала воли.
— Витторио, — Сантино, не оборачиваясь, обратился к моему отцу. — Соберите её вещи. Она уезжает со мной в мой дом. Прямо сейчас. Я не оставлю её в этом месте ни на час больше. Она должна привыкать к запаху своего нового хозяина.
— Но Сантино... традиции... — попытался вставить отец.
— Традиции нарушил ты, когда спрятал её, — отрезал Сантино. — Теперь правила диктую я.
Он снова посмотрел на меня, и его пальцы сильнее сжали мой подбородок.
— Попрощайся с отцом, Ливиана. В следующий раз ты увидишь его только у алтаря. Если, конечно, будешь вести себя хорошо.
Сантино не стал дожидаться, пока я соберусь. Его люди просто вошли в мою комнату и забрали несколько сумок, которые служанки успели упаковать в спешке. Он вел меня к выходу, крепко сжимая мой локоть. Я едва поспевала за его широким шагом, чувствуя, как подол тяжелого платья путается под ногами, а сердце колотится где-то в горле.
Отец и Алессио остались на ступенях палаццо.
Я обернулась на секунду: отец смотрел в пол, его плечи поникли, а Алессио лишь едва заметно кивнул мне, будто прощаясь навсегда.
Сантино лично открыл дверь своего черного автомобиля. В салоне пахло кожей, дорогим коньяком и чем-то неуловимо опасным. Как только я села, он опустился на сиденье рядом, и дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Щелкнула блокировка. Весь мир остался там, за бронированным стеклом.
Машина тронулась. Мы ехали в тишине, которая казалась физически ощутимой. Сантино сидел расслабленно, закинув ногу на ногу. Он снял пиджак, оставшись в одной рубашке, и я не могла оторвать взгляда от его рук. Татуировки казались живыми, они извивались на его мускулистых предплечьях при каждом движении.
— Перестань дрожать, — внезапно произнес он, не глядя на меня. — Ты выглядишь так, будто я везу тебя на казнь.
— А разве это не так? — я прижалась к двери, стараясь быть как можно дальше от него. — Вы купили меня, похитили из моей жизни и теперь везете в другой замок, чтобы запереть.
Сантино медленно повернул голову. Его темно-карие глаза в полумраке салона казались абсолютно черными.
— Я не покупал тебя, Ливиана. Я просто забрал долг, который мне причитался. Твой отец думал, что сможет обмануть судьбу, но судьба всегда приходит за своим.
Он потянулся к бару, достал стакан и плеснул себе немного виски. Лед тихо звякнул о стекло.
— Расскажи мне, — он сделал глоток и посмотрел на меня в упор. — Каково это — жить восемнадцать лет, не зная, кто ты на самом деле? Рисовать свои картинки в грязном американском городе, когда по твоим венам течет кровь королей Сицилии? Тебе не казалось, что ты там чужая?
Я сглотнула ком в горле. Его осведомленность пугала.
— Я не чувствовала себя чужой. У меня была жизнь. Были люди, которые видели во мне человека, а не «кровь королей».
Сантино усмехнулся, и этот звук был холодным, как сталь.
— Люди видят то, что им позволяют видеть. Твой отец видел в тебе слабость. Я вижу в тебе силу, которую ты сама еще не осознала. Ты ведь даже не представляешь, сколько информации я собрал о тебе.
— Вы чудовище, — прошептала я, отворачиваясь к окну. — Вы не знаете обо мне ничего важного.
— Возможно, — он внезапно протянул руку и коснулся пряди моих волос, накручивая её на палец. Я замерла, боясь пошевелиться. — Но у нас будет много времени, чтобы познакомиться поближе. Моё поместье — это не дом твоего отца. Там нет места слабости.
Там ты научишься быть моей женой.
Он наклонился ближе, и я снова почувствовала этот дурманящий запах его парфюма.
— В Италии говорят: «Семья — это всё». Теперь твоя семья — это я. Твоё прошлое сгорело на том мосту, Ливиана. Обернись и посмотри назад в последний раз. Там больше ничего нет.
Я посмотрела в окно. Пейзаж стремительно менялся: виноградники сменялись скалистыми обрывами, а море внизу билось о камни с яростью, которую я чувствовала внутри себя. Мы уезжали всё глубже в горы, в его владения.
— Почему вы так спешите со свадьбой? — спросила я, стараясь вернуть себе хотя бы каплю самообладания. — Если я всё равно в вашей власти, зачем эти три дня?
Сантино допил виски и поставил стакан. Он взял мою руку, ту самую, на которой еще не было кольца, и сжал её так сильно, что я поморщилась.
— Потому что я не привык делить своё имущество с призраками прошлого. Как только на твоем пальце будет мой герб, любая тень, которая попытается за тобой прийти, будет уничтожена. Я хочу, чтобы мир знал: ты — делла Виттория. И это навсегда.
Выпускаю еще одну отредактированную главу, от лица Каэльриса, она небольшая✨