Глава 10.
Ливиана
За столом царила та самая «тяжелая» роскошь, которая бывает только в семьях с очень старыми деньгами. Слышался лишь мерный стук серебряных приборов о тонкий фарфор и тихий звон хрусталя. Тетя Оливия и дядя Маркус вели себя безупречно, но я чувствовала, как под этой вежливостью скрывается тщательное изучение каждого моего вдоха.
Напротив меня сидела Агата — их дочь. Она была само изящество и то и дело подмигивала мне, когда родители отворачивались, словно говоря: «Держись, они не кусаются». Но вот её брат, Максимус, был совсем другим. Парень с опасно серьезным выражением лица не притронулся к еде. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на меня так, будто я была сложной головоломкой, которую он намерен разгадать во что бы то ни стало.
— Так чем ты увлекаешься, милая? — голос Оливии мягко разрезал тишину, она отложила салфетку и тепло посмотрела на меня. — Иса говорил, что ты натура творческая.
Я сглотнула, чувствуя, как все взгляды — кроме взгляда Исы, который я ощущала кожей — скрестились на мне.
— Эм... я люблю читать, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Классику, в основном. Ещё рисую... Раньше я проводила часы в саду с мольбертом. Мама всегда говорила, что у меня получается передать «настроение ветра». А ещё я немного играю на фортепиано, хотя в последнее время... — я осеклась, вспомнив, что последнее время мой единственный инструмент — это тишина в особняке Исы.
— Рисуешь ветер? — внезапно подал голос Максимус. Его голос был резким, как щелчок кнута. — Звучит слишком романтично для нашего времени, не находишь? В мире, где всё имеет свою цену и вес, рисовать что-то невидимое — это... роскошь.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок от его пристального, почти враждебного взгляда. Он смотрел на меня не как на гостью, а как на чужака, который случайно забрел на охраняемую территорию.
Каэльрис, который до этого молча наблюдал за сценой, внезапно пошевелился. Под прикрытием тяжелой скатерти его большая, теплая ладонь легла мне на колено. Он не просто сжал его — он начал медленно, успокаивающе поглаживать кожу большим пальцем сквозь ткань шелкового платья. Этот жест был таким интимным и в то же время властным, что у меня перехватило дыхание.
— Макс, — голос Исы прозвучал вкрадчиво, но в нем послышался предупреждающий рокот. — Ливиана видит мир иначе. И это именно то, что я в ней ценю. Не пытайся измерить её искусство своими линейками.
Он чуть сильнее сжал моё колено, передавая мне свою уверенность, и я почувствовала, как паника отступает. Иса защищал меня даже здесь, за семейным столом.
— Простите моего брата, — Агата весело вмешалась, пытаясь разрядить обстановку. — Он считает, что если что-то нельзя продать или зарядить в обойму, то это не заслуживает внимания.
Я взглянула на Максимуса — он всё еще не сводил с меня глаз, но теперь в его взгляде появилось нечто вроде мрачного интереса.
Атмосфера за столом постепенно теплела, хотя присутствие Максимуса всё еще ощущалось как натянутая струна. Иса, чувствуя мое напряжение, не убирал руку с моего колена, и это было моим единственным якорем в этом океане незнакомых людей.
— Времена меняются, Маркус, — подал голос Иса, переводя тему на более общие рельсы. — Сейчас «стратегия» без толики искусства — это просто сухая арифметика. Мир стал слишком предсказуемым.
— Предсказуемость — это залог стабильности, мальчик мой, — дядя Маркус сделал глоток вина, его голос звучал по-отечески наставительно. — Когда ты знаешь, какой шаг сделает твой противник или партнер, ты владеешь ситуацией. В наше время хаос — слишком дорогая роскошь.
— Ой, папа, вечно ты о делах, — Агата рассмеялась, изящно подцепив вилкой кусочек десерта. — Жизнь — это не только шахматная доска. Вот я слышала, в старом квартале собираются сносить те поместья у реки, чтобы построить торговый центр. Разве это не потеря характера города?
Максимус фыркнул, наконец-то отводя от меня свой тяжелый взгляд.
— Характер города не накормит рабочих, Агата. Старые камни только тянут из бюджета деньги на реставрацию. Прогресс требует места. Если что-то не приносит пользы, оно должно исчезнуть.
Я почувствовала, как Иса рядом со мной едва заметно напрягся. Его большой палец на моем колене замер.
— Не всё, что не приносит мгновенной прибыли, бесполезно, Макс, — холодно отозвался Иса. — Иногда старое здание — это единственное, что напоминает людям, кто они такие. Без корней любое дерево упадет при первом же ветре. Ты слишком увлекся цифрами.
— А ты слишком увлекся философией, кузен, — парировал Максимус, и в его голосе проскользнула сталь. — Раньше ты был более... практичным.
— Раньше я не видел всей картины, — отрезал Иса, и за столом снова возникла мимолетная пауза.
Тетя Оливия, как истинная хозяйка, поспешила разрядить обстановку.
— Ну полно вам. Лучше расскажите, как поживает ваш сад в особняке? Говорят, в этом году розы зацвели раньше срока? В наше время даже климат сошел с ума. Раньше мы точно знали: май — время пионов, октябрь — время дождей. А теперь? Гроза среди ясного неба стала обычным делом.
— Это правда, — подхватил Маркус, улыбаясь жене. — Мы перестали понимать ритм природы. Мы пытаемся подчинить себе всё: время, погоду, людей... Но в итоге оказываемся заложниками собственных амбиций. Жизнь — это ведь не то, что мы планируем, а то, что случается, пока мы строим планы. Помнишь, Оливия, как мы застряли в аэропорту в Ницце на три дня?
Они начали вспоминать какую-то старую историю из путешествия, смеяться и перекидываться мелкими подробностями.
Разговор стал обычным, семейным, лишенным того скрытого подтекста, который так пугал меня в начале. Я слушала их и поражалась: эти люди, связанные с темным и опасным миром Исы, могли так просто обсуждать погоду, архитектуру и неудавшуюся поездку в отпуск.
Иса чуть склонился ко мне, его дыхание коснулось моего уха.
— Видишь? Обычные люди с обычными проблемами. Почти... — прошептал он так, чтобы слышала только я.
Его рука медленно поднялась выше, на мгновение сжав мою ладонь, лежащую на столе, а затем он снова включился в разговор, обсуждая с дядей тонкости виноделия и новые законы об импорте.
Тепло камина, мягкий свет свечей и несколько бокалов терпкого вина сделали свое дело. Напряжение, которое сковывало мои плечи последние несколько дней, начало медленно отпускать. На мгновение я поймала себя на мысли, что просто сижу на уютном семейном ужине, и никакой смерти, никакого страха и никакой неопределенности не существует. Есть только этот смех, запах дорогого табака и уютный звон хрусталя.
Иса выглядел расслабленным, но я видела, как он контролирует каждое движение. Он пил вино, а когда Маркус достал бутылку коллекционного виски, они перешли на более крепкие напитки. В какой-то момент мужчины переглянулись — тот самый немой мужской сигнал — и поднялись из-за стола.
— Нам нужно обсудить пару скучных вопросов, — произнес Маркус, похлопав Ису по плечу. — Дамы, не скучайте.
Когда тяжелые двери кабинета закрылись за ними, в гостиной воцарилась иная тишина — более мягкая, женская. Оливия пододвинула ко мне вазочку с изысканными конфетами и внимательно посмотрела на меня. В её взгляде не было любопытства, скорее — глубокое понимание.
— Вы такая красивая пара, Ливиана, — тихо произнесла она, пригубив свой чай. — Я давно не видела, чтобы мой племянник так... оберегал кого-то. Его рука на твоем колене весь вечер... он ведь не просто так это делал.
Я почувствовала, как щеки снова обдало жаром.
— Он очень заботлив. Я не ожидала, что он привезет меня к вам.
— Иса никогда ничего не делает просто так, милая, — Оливия чуть наклонилась вперед, её голос стал тише. — То, что ты здесь, в этом доме — это его способ сказать нам, что ты теперь часть семьи. А для него семья — это то единственное, за что он готов убить и за что готов умереть.
Она сделала паузу, глядя на огонь в камине.
— Ты должна понимать одну вещь. Каэльрис — человек теней. Он живет в мире, где искренность считается слабостью. Но с тобой он другой. Я вижу, как он смотрит на тебя, когда ты не видишь. В его глазах появляется страх... страх потерять ту чистоту, которую ты в себе несешь.
Оливия приоткрыла рот, явно собираясь добавить что-то важное, возможно, самое главное, но осеклась на полуслове. Двери кабинета распахнулись, и в гостиную ворвался запах дорогого табака и выдержанного торфяного виски.
Мужчины выглядели оживленными. Дядя Маркус что-то доказывал Исе, активно жестикулируя, а Максимус шел чуть поодаль, скрестив руки на груди и сохраняя на лице свою привычную маску холодного безразличия.
Я перевела взгляд на Каэльриса. Он шел уверенно, но в его походке появилась какая-то едва уловимая вальяжность. Пиджак был расстегнут, узел галстука чуть ослаблен. Когда он подошел ближе, я заметила, что его зрачки слегка расширены, а взгляд стал еще более темным и тягучим, чем обычно. Он был пьян — не той стадией, когда заплетаются ноги, а той опасной долей алкоголя, которая снимает внутренние тормоза, оставляя лишь инстинкты.
— Ну что, Ливи, не соскучилась? — спросил он, кладя руку мне на плечо. Его пальцы слегка сжали мою кожу, и я почувствовала исходящий от него жар.
— Иса, — внезапно подал голос Маркус, останавливаясь посреди комнаты. — Посмотри на себя. Ты выпил добрую половину моей бутылки «Lagavulin». Ничего тебе делать на дороге в таком состоянии, тем более с девушкой. Ночь, туман в низине... Это неоправданный риск.
Иса хотел было возразить, вскинув подбородок, но Маркус не дал ему вставить и слова.
— Оставайтесь у нас. Это не обсуждается. Оливия уже распорядилась, вам выделят спальню в восточном крыле. Там камин, свежее белье и тишина.
Я замерла. «Вам выделят спальню». В множественном числе. Мое сердце пропустило удар и пустилось вскачь. Я бросила быстрый взгляд на Оливию, но та лишь понимающе улыбнулась, словно это было самым естественным делом в мире.
Каэльрис медленно повернул голову ко мне. В его глазах промелькнула искра — смесь торжества и чего-то еще, более глубокого и пугающего. Он наклонился к моему уху, обжигая дыханием, в котором смешались ароматы виски и мяты.
— Ты не против, Ливи? — прошептал он так низко, что слышала только я. — Или ты боишься остаться со мной в одной комнате, когда я... не совсем в себе?
Его голос вибрировал от скрытой насмешки и вызова. Я понимала, что Маркус прав — ехать по серпантину сейчас было бы безумием. Но остаться здесь, в чужом доме, в одной постели с мужчиной, который только что признался в своей одержимости мной... это казалось не менее опасным приключением.
— Если дядя настаивает... — ответила я, стараясь не смотреть в глаза Максимусу, который буквально сверлил нас взглядом.
— Вот и отлично, — Маркус довольно хлопнул в ладоши. — Оливия, проводи гостей. А я, пожалуй, выпью еще по одной с Максом.
Мы пошли по длинному, погруженному в полумрак коридору вслед за тетей. Я чувствовала, как Иса идет за мной почти вплотную. Его присутствие за спиной ощущалось как физическое давление. Он был непривычно молчалив, и эта тишина пьяного хищника пугала меня больше, чем любые его слова.
Когда Оливия открыла перед нами тяжелую дверь гостевой спальни и, пожелав спокойной ночи, удалилась, я вошла внутрь и замерла. В комнате горел камин, отбрасывая на стены дрожащие оранжевые тени. Огромная кровать под балдахином казалась целым островом в этом море полумрака.
Щелкнул замок. Каэльрис закрыл дверь и прислонился к ней спиной, не сводя с меня глаз.
— Ну вот мы и одни, Ливиана, — произнес он, медленно снимая пиджак и бросая его на кресло. — В доме, где никто не придет тебе на помощь, если я решу окончательно сойти от тебя с ума.
Паника вспыхнула во мне мгновенно, как сухая трава.
Хватая вещи, которые заботливая Оливия подготовила для меня — короткие шелковые шорты и тонкую майку на бретельках, — я пробормотала что-то невнятное:
— Эм, я в душ... ложись спать, Иса.
Я почти вбежала в ванную комнату, щелкнув выключателем. Сердце колотилось о ребра, как сумасшедшее. Обернувшись к зеркалу, я потянулась к молнии на спине, пальцы дрожали, путаясь в ткани изумрудного платья.
Вдруг за спиной раздался тихий шорох. Дверь, которую я в спешке забыла закрыть на замок, бесшумно приоткрылась.
Я резко обернулась, прижимая платье к груди, и замерла. В дверном проеме стоял Иса. Он уже успел скинуть рубашку, оставшись в одних серых домашних штанах, которые низко сидели на бедрах.
Его плечи казались невероятно широкими в тесном пространстве ванной, а татуировки на груди двигались в такт его тяжелому дыханию. Он шагнул внутрь, уверенно, по-хозяйски, подошел к раковине и включил холодную воду.
— Ты вообще в своем уме? — выдохнула я, пятясь назад.
Он не ответил. Провел мокрыми ладонями по лицу, сбрасывая остатки хмельного оцепенения, а затем лениво повернул голову.
Его глаза, подернутые туманной дымкой алкоголя и страсти, медленно, почти осязаемо скользнули по моим плечам, ключицам и остановились на моих губах.
— Почему ты так смотришь? — пробормотала я, чувствуя, как немеют кончики пальцев.
— Потому что ты чертовски красива, Ливи, — его голос был низким, как рокот приближающегося шторма. — Настолько, что это начинает причинять боль.
— Выйди, — я постаралась придать голосу твердости. — Пожалуйста.
— Нет.
Он сделал шаг ближе. Я почувствовала запах виски, смешанный с ароматом его кожи — мускусным и теплым.
— Я серьезно, Иса, выйди! — мой голос сорвался на шепот.
Еще шаг. Я уперлась спиной в холодный, влажный кафель стены, а он оказался вплотную. Он не касался меня руками, но я чувствовала его жар каждой клеточкой своего тела. Пространство между нами исчезло, сгорело в этом напряжении.
— Я должен был убить его сегодня прямо за столом, — вдруг произнес он, и в его глазах блеснула опасная, холодная ярость.
— О ком ты? — я затаила дыхание.
— О Максимусе.
— Ты пьян, и тебе всё показалось! Он просто смотрел... — я попыталась оправдаться, но Иса резко ударил ладонью по кафелю рядом с моей головой, заставляя меня вздрогнуть.
— Мне не показалось! — прорычал он,
склоняясь к моему лицу. — Он разглядывал тебя так, будто ты лакомый кусок. Будто он прикидывал, как быстро сможет забрать тебя себе, если я отвернусь. Он смотрел на твои губы, Ливи... на твою шею. Я видел, как он считал твои вдохи.
— Иса, прекрати... ты бредишь, — я попыталась оттолкнуть его, но мои руки утонули в его твердых, горячих мышцах груди.
— Я не брежу, — он перехватил мои запястья, поднимая их вверх и прижимая к стене над моей головой. — Я просто не выношу, когда на мое смотрят чужие глаза. Ты — моя. Каждая твоя мысль, каждый твой шрам на душе, каждый этот чертов вдох — всё принадлежит мне.
Его лицо оказалось в миллиметре от моего. Я видела каждую крапинку в его темных зрачках. Алкоголь сделал его честным до жестокости. Он больше не играл в джентльмена.
— Ты боишься меня? — прошептал он, и его губы едва коснулись моего кончика носа.
— Да, — честно ответила я, чувствуя, как
внутри всё плавится от его близости.
— Хорошо. Потому что я сам себя боюсь, когда ты так близко.
Он резко прильнул к моей шее, накрывая губами пульсирующую жилку. Я закусила губу, чтобы не вскрикнуть — это было слишком остро, слишком жадно.
Его руки отпустили мои запястья и скользнули вниз, сминая ткань платья на моей талии. Молния под его пальцами наконец поддалась, с тихим звяканьем открывая мою спину прохладному воздуху и его обжигающим касаниям.
Платье соскользнуло к моим ногам, оставляя меня в одном лишь тонком белье. Я видела свое отражение в зеркале за его плечом — бледная, дрожащая, в руках этого хищника.
Иса поднял взгляд, встречаясь со мной глазами в отражении, и его руки собственнически легли на мои бедра.
Я чувствовала холод кафеля за спиной и обжигающий, неистовый жар его тела перед собой. Иса больше не сдерживался. Его ладони, грубые и мозолистые, скользили по моей коже, оставляя за собой невидимые следы огня.
Он оторвался от моих губ всего на секунду, чтобы взглянуть в мои глаза. В этом взгляде была такая концентрация обладания, что у меня перехватило дыхание.
— Твоя кожа... — прохрипел он, его голос сорвался на низкий, вибрирующий рык. — Я представлял её вкус каждую ночь с тех пор, как привез тебя в свой дом.
Он снова прильнул к моей шее, но на этот раз его поцелуи были более требовательными, почти кусающими. Мои пальцы впились в его плечи, я невольно выгнулась навстречу, теряя остатки самообладания. Каждое его прикосновение было как клеймо. Он поднял руки, обхватив мое лицо, и заставил меня смотреть на него.
— Скажи, что ты моя, Ливи. Скажи это сейчас, — приказал он. В его глазах полыхало безумие, подогретое алкоголем и годами подавляемого желания.
— Я... я твоя, — выдохнула я, почти не узнавая собственный голос.
Эти слова стали для него сигналом. Иса подхватил меня под бедра, рывком поднимая и усаживая на мраморную столешницу рядом с раковиной. Я инстинктивно обхватила его талию ногами, притягивая еще ближе, чувствуя твердость его мышц.
Что он сделал со мной? Почему мои мысли, которые еще час назад были полны осторожности, теперь рассыпались в прах под его руками?
Его близость была подобна наркотику — опасному, запретному, но вызывающему мгновенное привыкание.
Иса прижался лбом к моему лбу, его дыхание обжигало мои губы. Он тяжело дышал, и я видела, как на его виске пульсирует жилка.
— Я уничтожу любого, слышишь? — прорычал он, и в его голосе прозвучала первобытная, пугающая собственническая нотка. — Кто коснется тебя, кто посмотрит слишком долго... я сотру их в пыль. Ты — единственное, что осталось во мне живого, Ливи. И я не намерен делиться этим с миром.
Его рука, всё еще сжимающая мое бедро, скользнула выше, заставляя меня вздрогнуть от невыносимого предвкушения. Он заставил меня поднять подбородок, вглядываясь в мои затуманенные глаза своими темными, почти черными зрачками.
— Ты дрожишь... — прошептал он, и его губы едва коснулись моей мочки уха, вызывая волну мурашек по всему телу. — Это страх или ты хочешь меня так же сильно, как я хочу тебя?
Он медленно провел кончиком языка по моей шее, спускаясь к ключице, и я невольно выгнулась в его руках, чувствуя, как внутри всё натягивается, словно струна.
— Ливи, — он произнес мое имя так, будто это было заклинание. — Если я сейчас не остановлюсь... если я переступлю эту черту, возврата не будет. Ты понимаешь это? Я не умею брать по чуть-чуть. Я заберу всё. Твою душу, твое тело, твое завтрашнее утро. Ты готова принадлежать мне так, как никто никогда не принадлежал?
Он чуть отстранился, давая мне возможность вдохнуть, но его взгляд продолжал раздевать меня, проникая в самую суть.
— Скажи мне да, — его голос стал совсем низким, вибрирующим. — Или беги из этой комнаты прямо сейчас. Потому что через секунду я перестану спрашивать разрешения. Я хочу чувствовать тебя каждой клеткой своего тела. Я хочу знать, как ты звучишь, когда я внутри тебя.
Мой ответ застрял в горле, но вместо слов я просто сильнее обхватила его шею, притягивая к себе. Иса издал гортанный звук, похожий на победный рык, и в следующее мгновение он рывком поднял меня, не разрывая нашего контакта.
Он вынес меня из ванной в полумрак спальни, где только догорающий камин отбрасывал длинные, пляшущие тени на огромную кровать. Он опустил меня на шелковые простыни, мгновенно нависая сверху, тяжелый и горячий.
Мои руки, дрожа, упирались в его горячую грудь, ощущая, как бешено колотится его сердце — так же неистово, как и мое.
— Иса... — я едва узнала свой голос, он сорвался на прерывистый шепот. — Нас... нас точно никто не услышит? Здесь же... за дверью...
Он замер, его лицо оказалось в сантиметре от моего.
— Нет, — выдохнул он мне в самые губы, и его горячее дыхание обожгло мою кожу. — В этом крыле только мы. Ты можешь кричать, Ливи. Можешь звать меня, кусать, делать что угодно... Я хочу слышать каждый твой звук.
Его рука, большая и тяжелая, медленно скользнула от моего колена вверх по бедру.
Каждое его мимолетное касание отзывалось во мне электрическим разрядом. Когда он избавил нас от последних преград, я почувствовала себя беззащитной и в то же время невероятно живой.
Он не торопился. Его губы начали медленное, мучительное исследование моего тела. Он целовал мои ключицы, спускаясь к груди, заставляя меня выгибаться и судорожно хватать ртом воздух.
Его щетина слегка царапала кожу, добавляя к нежности острую, почти болезненную нотку удовольствия.
— Посмотри на меня, — прохрипел он, когда его рука скользнула туда, где я была уже пугающе влажной и горячей. — Я хочу видеть твои глаза, когда ты впервые почувствуешь меня.
Я открыла глаза, топая в его взгляде. Иса медленно, с какой-то благоговейной осторожностью начал входить в меня. Резкая, обжигающая вспышка боли заставила меня вскрикнуть и вцепиться ногтями в его напряженные плечи. Я зажмурилась, слеза скатилась к виску.
Он тут же замер. Я чувствовала, как дрожат его мышцы от колоссального усилия воли, чтобы не сорваться, не причинить мне вреда.
— Тише, маленькая... — он покрывал мое лицо нежными поцелуями, слизывая соленую влагу. — Дыши. Просто дыши вместе со мной. Я здесь. Я держу тебя.
Он ждал, пока я привыкну, пока боль не сменится тягучим, распирающим жаром. И когда я сама невольно подалась ему навстречу, Иса начал двигаться. Сначала медленно, почти осторожно, а затем всё более властно и глубоко.
Это было похоже на шторм, который сметает всё на своем пути. Каждый его толчок отзывался во мне новой волной пульсирующего наслаждения, которое нарастало где-то внизу живота, заставляя пальцы на ногах поджиматься. Иса сходил с ума от моей близости, от осознания того, что он — первый, кто видит меня такой: беззащитной, стонущей его имя, полностью принадлежащей ему.
— Моя... — рычал он мне в шею, и его зубы слегка прикусили мою кожу. — Только моя. Навсегда.
Его движения становились всё более неистовыми. В комнате слышалось только наше рваное дыхание и тихий скрип кровати. Я чувствовала его твердость, его мощь, то, как он заполняет собой всё мое существо.
Напряжение внутри достигло предела, и когда очередная волна удовольствия накрыла меня, я вскрикнула, запрокидывая голову. Мир взорвался мириадами ослепительных искр, и я почувствовала, как Иса, издав гортанный, победный крик, содрогнулся всем телом, изливаясь в меня и прижимая так сильно, будто хотел срастись со мной кожа к коже.
Мы долго лежали в тишине, сплетенные руками и ногами. Он не отстранялся, укрывая меня собой, как тяжелым одеялом. Его сердце постепенно замедляло свой бег под моей ладонью.