Глава 8.
Ливиана
Пустота. Она не была тихой или мирной. Она была едкой, словно кислота, которая медленно разъедала меня изнутри, оставляя на месте сердца лишь обугленную дыру.
Казалось, если я закричу, из моей груди вырвется не звук, а черный пепел.
Глаза не просто болели — они горели. Я выплакала столько слез, что веки стали тяжелыми, но соленые дорожки продолжали бежать по щекам, смешиваясь с каплями холодного дождя. Небо сегодня было серым, низким и тяжелым, словно оно тоже не выдержало веса этой потери и решило оплакать мою маму вместе со мной.
Я никогда, даже в самом страшном сне, не могла представить, что встречу свое восемнадцатилетие здесь. Не с тортом и свечами, не в кругу смеющейся семьи, а на кладбище, глядя на два черных лакированных гроба, опускающихся в сырую землю.
Запах влажной земли и свежесрезанных цветов теперь навсегда станет для меня запахом конца.
Вокруг было много людей: заплаканные тетушки, суровые родственники Джеремми, какие-то коллеги. Они что-то шептали, соболезновали, касались моих плеч, но я их не слышала. Весь мир превратился в немое кино, где единственным звуком был стук капель по зонтам.
Лари стоял по другую сторону могилы. Он выглядел как живой мертвец: бледный, осунувшийся, с застывшим, остекленевшим взглядом. Он смотрел в одну точку, в самую глубину ямы, и я видела, как дрожат его пальцы. Он был здесь, но его душа, казалось, ушла вслед за ними.
И был Каэльрис.
Он стоял за моей спиной, как непоколебимая скала. Я не видела его лица, но чувствовала его присутствие каждой клеткой кожи. Его тяжелая рука лежала на моем плече — собственнический, властный жест, который сейчас почему-то не вызывал протеста. Он был единственным, что удерживало меня в вертикальном положении, не давая рухнуть на колени прямо в грязь.
Когда первый ком земли ударился о крышку гроба, я вздрогнула, и Каэльрис мгновенно сжал мое плечо сильнее, притягивая к себе. Я уткнулась лицом в его мокрое от дождя пальто, и впервые за этот бесконечный день мои рыдания стали слышны.
Я рыдала, вцепившись пальцами в мокрое пальто Исы, уткнувшись в его грудь. Под моим ухом ровно и мощно стучало его сердце — единственный живой ритм в этом царстве мертвых.
— Тише, маленькая, успокойся... — его голос, обычно жесткий и властный, сейчас звучал приглушенно. Он мерно гладил меня по волосам, пытаясь усмирить мою бурю, но это не помогало.
У меня никогда не было отца. Мама вырастила меня одна, оберегая от всего мира. Она была моей крепостью, моим воздухом, моим единственным домом. Она хранила тайну моего рождения за семью замками, и я не спрашивала — мне хватало её любви. А теперь... как мне дышать? Как открывать глаза по утрам, зная, что её больше нет? Что делать в мире, где больше не к кому прийти за советом?
Дождь усилился, превращаясь в сплошную стену. Люди начали расходиться, черные зонты отдалялись, похожие на уплывающие корабли. Ноги внезапно стали ватными.
Сознание помутилось, и я просто осела вниз, падая в вязкую, холодную грязь прямо у свежего холмика. Я не чувствовала холода, я чувствовала только разрывающую боль, от которой хотелось разодрать себе грудную клетку.
— Лив, идем, перестань! Пожалуйста... — Лари оказался рядом в мгновение ока.
Он опустился на колени в ту же грязь, подхватывая меня под руки.
Я уткнулась в него, промокшая насквозь, дрожащая от озноба и горя. Его родной запах — смесь табака и старого одеколона — подействовал как слабое успокоительное.
Я хныкала, прижавшись к его плечу, и мне казалось, что если мы просто останемся так лежать, время остановится.
Но внезапно реальность грубо ворвалась в наш кокон. Сильная рука обхватила мое предплечье и с неумолимой силой потянула вверх, буквально вырывая меня из объятий Лари.
— Идем, Ливи. Довольно. Иначе ты заболеешь, — голос Каэльриса прозвучал как удар хлыста.
— Эй, полегче! Отпусти её! — вскинулся Лари, пытаясь удержать меня за другую руку, но Иса даже не посмотрел на него.
Каэльрис одним резким движением притянул меня к своему боку, закрывая собой от ветра и от брата. Его пальцы на моей руке были как стальной капкан. В его глазах не было сочувствия к Лари — только ледяная решимость и та самая пугающая одержимость, которая на мгновение отступила во время церемонии, а теперь вернулась с удвоенной силой.
— Она едет со мной, — отрезал Иса, глядя на Лари сверху вниз.
Я смотрела на Лари сквозь пелену дождя и слёз. Он выглядел таким потерянным, таким надломленным. Весь его боевой задор исчез, осталась только тень человека, который когда-то защищал меня от дворовых мальчишек.
Если я сейчас уйду с Исой, оставив брата здесь, среди надгробий, я предам единственное, что осталось от нашей семьи.
— Она поедет со мной, — повторил Каэльрис, и в его голосе не было места для дискуссий. Его ладонь на моем плече ощущалась как тяжелое клеймо.
— Я хочу, чтобы Лари... чтобы он тоже поехал с нами, — прошептала я, хватаясь пальцами за край его дорогого пальто.
Иса замер. Я почувствовала, как его тело напряглось, превращаясь в кусок стали. Он ненавидел Лари. Он презирал его слабость, его зависимость, его попытки спрятать меня.
— Иса, пожалуйста... — я подняла на него глаза, полные отчаяния. — Он — всё, что у меня осталось. Если ты заберешь меня сейчас одну, я просто... я не справлюсь. Пожалуйста, не заставляй меня выбирать в такой день.
Мой взгляд снова метнулся к брату. Он стоял один посреди кладбища, брошенный, несчастный, под этим безжалостным ливнем. Родной человек. Как я могу бросить его в этой черноте?
Каэльрис долго молчал. Я видела, как на его челюсти ходят желваки. Он боролся с собой — его внутренний хищник хотел изолировать меня, запереть в золотой клетке, где не будет никого, кроме него. Но мои слезы и эта детская, беззащитная мольба в голосе заставили его отступить.
— Хорошо, — выплюнул он, и это слово далось ему с видимым трудом. — Он поедет.
Он обернулся к Лари и рявкнул так, что тот вздрогнул:
— В машину! Живо! Пока я не передумал и не оставил тебя гнить здесь вместе с твоими сожалениями.
Лари не стал спорить. Он поплелся к внедорожнику, понурив голову. Каэльрис почти донес меня до заднего сиденья, его рука крепко обнимала меня за талию, не давая оступиться. В салоне пахло кожей и теплом — резкий контраст с ледяным кладбищем.
Когда мы все оказались внутри, в машине воцарилась удушливая тишина.
Лари смотрел в окно на проплывающие мимо кресты, а Каэльрис сжимал руль так, будто хотел его раздавить.
— Ливи, — тихо позвал Лари, не оборачиваясь. — Прости меня за всё.
Я хотела ответить, но Иса внезапно прибавил громкость на магнитоле, заглушая его голос тяжелыми, низкими басами. Он не собирался позволять нам сближаться. Даже в горе он выстраивал стены.
— Отдыхай, маленькая, — бросил Каэльрис, глядя на меня через зеркало заднего вида.
Время превратилось в густой, липкий кисель. Я потеряла счет часам, а может, и дням. В моей комнате царил вечный полумрак — тяжелые бархатные шторы были задернуты так плотно, что ни один солнечный луч не смел пробиться внутрь. Я существовала в замкнутом цикле: проснуться, почувствовать, как грудь сдавливает ледяной обруч осознания потери, выплакать всё до последней капли и снова забыться тяжелым сном без сновидений.
Иногда, выныривая из этого забытья, я замечала на прикроватном столике подносы. Свежие фрукты, дымящийся бульон, какой-то чай с ароматом трав... Еда появлялась бесшумно, словно по волшебству. Я почти не притрагивалась к ней, пока в один из моментов тишины не услышала знакомый шорох.
— Лив, проснись, пожалуйста... — голос брата прозвучал совсем близко.
Я медленно разлепила веки. Лари сидел в кресле, придвинутом вплотную к кровати. Его лицо выглядело осунувшимся, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд был трезвым и ясным — необычно для него в последнее время.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, протягивая руку и осторожно касаясь моих пальцев. Его ладонь была холодной.
— Нормально, — выдохнула я. Это была ложь. Внутри меня не было ничего, кроме серой пыли.
— Лив, тебе нужно покушать, не нужно голодать, — он пододвинул ко мне чашку с чаем. — Мы должны жить дальше, на этом не заканчивается жизнь. Мама бы не хотела, чтобы ты угасла вот так. Мы есть друг у друга, слышишь? Мы справимся.
Его слова звучали правильно, но в них не было силы. Он сам едва держался, я видела, как подрагивают его плечи. Я огляделась по сторонам. Комната была чужой — слишком роскошной, слишком холодной.
— Где мы? — прошептала я, чувствуя, как страх начинает пробиваться сквозь апатию.
Лари на мгновение отвел взгляд, желваки на его челюсти напряглись.
— У Каэльриса. Мы побудем пока здесь. Хорошо?
Я лишь слабо покачала головой. Мне было действительно всё равно. Если небо упадет на землю, я, наверное, даже не пошевелюсь.
— Что теперь будет, Лари? — я посмотрела ему прямо в глаза, ища в них хоть какую-то опору.
— Всё будет хорошо, Лив. Обещаю, — он сжал мою руку крепче, но в его глазах я прочитала не уверенность, а обреченность. — Я всё улажу.
Я заставила себя встать. Ноги дрожали, словно у новорожденного олененка, а голова кружилась, но я дошла до двери ванной. Когда я зажгла свет и посмотрела в зеркало, я невольно отшатнулась.
Сердце пропустило удар от ужаса. Из зазеркалья на меня смотрела тень — бледная, почти прозрачная девушка с лихорадочным блеском в глазах. Мои длинные темные волосы, которыми мама так гордилась, превратились в тусклое, спутанное гнездо.
Под глазами залегли иссиня-черные тени, а веки опухли так сильно, что глаза казались узкими щелками. Губы были искусаны до крови, покрыты мелкими трещинками и корками. Я выглядела не просто больной — я выглядела сломленной.
Горячая вода смывала не только грязь, но и, казалось, частички той боли, что въелась в поры. Я терла кожу мочалкой до красноты, пытаясь отмыть запах кладбищенской сырости, который, как мне чудилось, преследовал меня повсюду.
На полочке я обнаружила аккуратно сложенную одежду: мягкие трикотажные штаны пыльно-розового цвета и простую белую футболку из тонкого хлопка. Вещи пахли кондиционером с ароматом лаванды — успокаивающе и по-домашнему. Кто-то позаботился о том, чтобы мне было уютно. Кто-то, чьё присутствие я ощущала в каждой детали этого дома.
Вернувшись в комнату, я почувствовала, как давящая тишина начинает сводить меня с ума. Я не хотела включать телевизор — его мерцание и пустые звуки шоу казались кощунством. Мой взгляд упал на небольшой изящный стеллаж у стены. Книги.
Я подошла и наугад вытянула томик в кожаном переплете. Села в глубокое кресло, поджав под себя ноги, и раскрыла страницу на середине. Мне нужно было сбежать. Сбежать в чужую историю, в чужие чувства, лишь бы не чувствовать свои.
«...солнце медленно клонилось к закату, окрашивая горизонт в багряные тона...» — прочитала я первую строчку.
Но буквы вдруг поплыли. Черные значки на белой бумаге начали трансформироваться. Вместо описания заката я увидела серый гранит. Гладкие строчки превратились в ровные края длинного черного ящика. Багряный цвет в книге стал цветом свежевырытой глины.
Я зажмурилась, тряхнула головой, пытаясь прогнать морок, но как только открыла глаза — видение вернулось. Перед глазами стояла та самая пустынная дорога, пелена дождя и глухой звук земли, падающей на крышку гроба. Бам. Бам. Сердце забилось в ритм с этим воображаемым звуком.
Я захлопнула книгу и прижала её к груди, раскачиваясь из стороны в сторону. Слова были бессильны. Ни одна история в мире не могла перекрыть ту картину, что запечатлелась на обратной стороне моих век.
Я улеглась на кровать, аккуратно положив книгу на тумбочку. Сон был моим единственным спасением. Ведь только там, за чертой сознания, не было ни свежих могил, ни давящей тишины пустого дома. Во сне я была свободна, во сне мама еще была жива.
Проснулась я от странного чувства. Знаете, когда кожей ощущаешь, что в комнате ты не одна. В плотных шторах осталась узкая щель, и тонкий, как лезвие, лунный луч прорезал темноту, падая на ковер.
— Кто там? — прошептала я, прищуриваясь. В углу, в глубоком кресле, угадывался мужской силуэт.
— Подойди и посмотри, — низкий, простуженный голос заставил мое сердце пропустить удар.
Я машинально встала с кровати. Ноги сами несли меня к этому креслу, словно я была привязана к нему невидимой нитью. Когда я подошла ближе, луна осветила его лицо. Мои губы невольно дрогнули в подобии улыбки, которая тут же сменилась гримасой сочувствия.
Иса выглядел паршиво. На скуле наливался багровый синяк, нижняя губа была глубоко рассечена, а под глазами залегли такие тени, будто он не спал неделю. Он казался измотанным волком, вернувшимся из долгой и кровавой драки.
— Иди ко мне, — он поманил меня рукой.
И я, как послушная собачка, поплелась на зов.
Я остановилась в шаге от него, но он, чуть приподнявшись, резко потянул меня за талию, усаживая к себе на колени. Я устроилась на нем, обхватив ногами его бока и чувствуя жесткую ткань его брюк. Попыталась устроиться поудобнее, чуть ерзая, но тут же услышала сдавленный стон боли.
Я замерла, испуганно глядя на него.
— Осторожнее, малыш, — прохрипел он, кривясь. — Я сегодня чуть-чуть покалечен.
— Иса... — я коснулась кончиками пальцев его разбитой губы. — Зачем всё это?
Он перехватил мою руку, целуя ладонь, и его взгляд стал серьезным.
— Слушай меня внимательно, Лив. Сейчас начнется самое грязное время. Лари сможет вступить в права только через полгода, так устроены их бумаги. И всё это время ему будет нужна моя помощь. Моя защита.
— Защита от кого? — я затаила дыхание.
— От тех, кто уже точит ножи, — Иса усмехнулся, и эта усмешка была страшной. — Не один я мечтаю схапать чужое, но это наследство по праву принадлежит Лари. А враги... они захотят избавиться от наследника. Без меня твой брат не протянет и недели. Его либо подсадят на такую дрянь, что он сам всё подпишет, либо просто найдут в канаве.
Я вцепилась в его плечи. Реальность за дверью этой комнаты оказалась еще страшнее, чем я думала.
— А я? Что будет со мной?
Каэльрис притянул меня к себе так близко, что я почувствовала запах пороха и его одеколона. Его рука легла мне на затылок, прижимая мой лоб к своему.
— Что касается тебя, милая... ты всегда будешь со мной. Слышишь? Всегда. Под моей защитой, под моей крышей. Ты нужна мне как воздух. И если кто-то посмеет хотя бы посмотреть в твою сторону, я превращу этот город в пепелище.
Я смотрела в его темные глаза и понимала: он не врет. В этом безумном, жестоком мире, где я потеряла всё, этот избитый, опасный человек был моей единственной опорой. И пускай он был психом, пускай он запер меня здесь — сейчас мне просто хотелось прижаться к нему и никогда не отпускать.
— Я обещаю вам полную защиту, Ливи, — его голос стал низким и вибрирующим, как рычание зверя, охраняющего свою территорию. — Тебе и твоему брату. Никто не посмеет тронуть Лари, пока он под моим крылом. А тебя... тебя я спрячу так глубоко, что даже само горе не сможет тебя найти.
Я замерла, вглядываясь в его побитое, но всё равно пугающе красивое лицо. Вопросы роились в голове, мешая дышать.
— Разве у тебя есть такая сила, Иса? — прошептала я, коснувшись пальцами синяка на его скуле. — Ты говоришь так, будто весь город подчиняется тебе. Но ты ведь просто... бизнесмен? Друг Лари? Откуда у тебя власть решать, кто будет жить, а кто «сдохнет в канаве»?
Иса на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь моим прикосновением, а затем чуть отстранился, чтобы посмотреть мне прямо в душу. На его губах заиграла странная, едва заметная улыбка — смесь горечи и превосходства.
— У меня достаточно ресурсов, чтобы заставить людей соблюдать правила, маленькая, — мягко ответил он, перехватывая мою ладонь и прижимая её к своей груди, где бешено колотилось сердце. — Мир гораздо сложнее, чем тебе кажется. В нем много... тени. И я умею в этой тени стоять.
— Но это ведь... это законно? — я прикусила губу, чувствуя, как внутри нарастает тревога.
— Ты не впутаешь Лари в криминал?
— Тебе не о чем беспокоиться, — он аккуратно убрал прядь волос с моего лица, умело уходя от прямого ответа. — Мои методы эффективны, и это всё, что тебе нужно знать. Я просто решаю проблемы, Лив. Силой слова, связями, влиянием. Я не допущу, чтобы грязь этого мира коснулась тебя. Пока ты со мной, ты в безопасности.
Он говорил так убедительно, так спокойно, что мне на секунду захотелось ему поверить. Захотелось забыть о его разбитых костяшках, о его пугающих приступах ярости и о том, как он вырвал меня из рук брата на кладбище.
— Обещаешь? — выдохнула я, чувствуя себя бесконечно маленькой на его коленях.
— Обещаю, — он запечатлел тяжелый, собственнический поцелуй на моем виске. — Я стану твоим щитом. Но за это, Ливиана, ты должна принадлежать только мне. Никаких тайн, никаких побегов. Ты доверяешь мне свою жизнь, а я взамен отдаю тебе этот мир.
— Ты спрашиваешь про мою силу, Ливи? — его голос опустился до едва слышного, вибрирующего шепота, от которого по позвоночнику пробежал электрический разряд. — Но ты боишься не того, что я могу сделать с твоими врагами. Ты боишься того, что я сделаю с тобой.
Он провел кончиком носа по изгибу моей шеи, вдыхая запах моей кожи с какой-то жадной, почти болезненной страстью.
— Знаешь, что самое грешное, маленькая? — его рука скользнула вниз, по моей спине, прижимая меня к себе еще плотнее. — Я не просто хочу тебя защитить. Я хочу, чтобы ты забыла всё, что было до меня. Я хочу выжечь из твоей памяти даже мысли о доме, о прошлом... Я хочу стать твоим единственным Богом. Чтобы когда ты закрывала глаза, ты видела только мой силуэт, а когда открывала — только мои руки.
Моя ладонь уперлась в его твердую грудь, но я не оттолкнула его — пальцы сами собой сжали ткань его рубашки.
— Ливи, — его голос стал тихим, лишенным той привычной властности, и от этой перемены по моей коже пробежали ледяные мурашки. — Знаешь, о чем я думал, когда стоял там, под дождем, и смотрел, как опускают гроб твоей матери?
Я замерла, боясь даже вздохнуть. Его пальцы на моем затылке замерли.
— Я думал о том, что смерть — это самая честная вещь на свете, — прошептал он, и в его глазах отразился холодный блеск луны. — Она забирает всё, не спрашивая разрешения. Но знаешь, что страшнее смерти?
Я невольно качнула головой, не в силах отвести взгляд.
— Страшнее — это когда ты жив, но тебя уже похоронили внутри чьего-то сердца. Когда человек, который для тебя — весь мир, смотрит на тебя и не видит ничего, кроме пустого места.
Он намотал прядь моих волос на палец, чуть потянув, заставляя меня вскрикнуть от неожиданной, острой близости.
— Моя мать умерла, когда мне было семь. Прямо у меня на глазах. И последнее, что она мне сказала, было не «я люблю тебя». Она сказала: «Никогда не позволяй ничему живому стать твоей слабостью, Иса. Потому что то, что ты любишь, однажды станет твоим палачом».
Я почувствовала, как его сердце под моей ладонью сделало тяжелый, гулкий толчок.
— Я помнил это двадцать лет. Я выстроил стены, которые невозможно пробить. Я убивал в себе всё, что могло чувствовать. А потом появилась ты...
— Если ты когда-нибудь решишь уйти, Ливи... если ты решишь, что этот «палач» тебе не нужен... не уходи просто так. Возьми нож и закончи то, что начала твоя мать. Потому что я не умею жить наполовину. Ты либо мое дыхание, либо мой конец. И поверь мне, — он коснулся губами моей щеки, обжигая холодом и жаром одновременно, — я выберу конец, если в нем ты будешь принадлежать мне хотя бы на одну последнюю секунду.