Шепот пепла

Следующие несколько дней в офисе напоминали затишье перед эпицентром шторма. Кассиан больше не повышал голос, не угрожал и не упоминал инцидент в ресторане. Его тактика изменилась. Вместо открытой агрессии он выбрал нечто более опасное — интеллектуальное искушение и демонстрацию того, каким бы мог быть мой мир, если бы я позволила себе «чуть больше».

В среду утром на моем столе лежала коробка из темного бархата. Внутри я обнаружила перьевую ручку из чистого серебра с гравировкой моих инициалов на арабском языке. Работа была тонкой, изысканной.

Я вошла в его кабинет, держа подарок в руках.
— Это лишнее, мистер Моретти. Я не принимаю личные подарки от работодателей.

Кассиан даже не поднял глаз от документов. Он сидел в расстегнутой жилетке, без галстука, выглядя непривычно расслабленным.
— Это не подарок, Алия. Это инструмент. Вы — юрист высшего класса, и подписывать контракты на миллионы дешевым пластиком — неуважение к сделке. Оставьте её себе. Или выбросьте. Мне плевать.

Я оставила ручку на краю его стола.
— Уважение к сделке проявляется в честности сторон, а не в цене металла.

Он наконец поднял взгляд. В его глазах промелькнула искра азарта.
— Ваша честность начинает стоить мне слишком дорого, — он встал и подошел к книжному шкафу, который занимал всю стену. — Сегодня вечером мы летим в Париж. Короткий визит. Переговоры с владельцами сети отелей.

— Париж? В моем графике этого не было.

— В вашем графике теперь есть всё, что есть в моем, — он вытащил тяжелый том в кожаном переплете и протянул его мне. — Это редкое издание «Аль-Фараби» на латыни. Я знаю, что вы интересовались философией права. Можете изучить в самолете.

Я невольно коснулась обложки. Книги были моей единственной слабостью. Он знал это. Он изучил меня до костей.

Частный джет Кассиана был воплощением греховной роскоши. Кожаные кресла, запах дорогого дерева и абсолютная тишина, нарушаемая только гулом двигателей. Мы сидели друг напротив друга. Между нами был столик, заваленный чертежами и юридическими актами, но напряжение между нами было плотнее любой бумаги.

— Почему вы так боитесь роскоши, Алия? — спросил он вдруг, отхлебывая минеральную воду. — Вы считаете, что комфорт оскверняет душу?

— Я не боюсь комфорта. Я боюсь того, какой ценой он часто достается. Люди в вашем мире меняют свою человечность на золотые клетки.

— А вы? — он подался вперед, сокращая дистанцию. — Вы живете в своей клетке из запретов и правил. Вы ни разу не пробовали жизнь на вкус без оглядки на то, что скажет ваш общинный совет или что написано в древних книгах. Разве это не такая же тюрьма?

— Мои правила — это мой выбор. Они делают меня свободной от хаоса, в котором живете вы, Кассиан. Вы зависимы от власти, от адреналина, от страха в глазах других. Кто из нас более скован?
Он замолчал, рассматривая меня так, будто я была сложной теоремой.

— Вы удивительная женщина, Алия. Вы сидите в самолете стоимостью в сорок миллионов долларов и читаете мне нотации о свободе.

В Париже нас ждал «Hotel Ritz». Для меня забронировали отдельный номер, смежный с его люксом. Когда я зашла внутрь, я увидела на кровати несколько чехлов с одеждой.

— Это для вечернего приема, — раздался его голос из дверного проема. — Там только закрытые платья, соответствующие вашим… предпочтениям. Но это Chanel.

— Я не надену это.

— Наденете, — его голос стал холодным. — На этом приеме будут люди, которые ценят эстетику так же сильно, как и деньги. Вы — мое лицо на этом вечере. Не заставляйте меня приказывать вам.

Вечерний Париж сиял огнями. Прием проходил в частном особняке. На мне было платье из черного кружева на плотном чехле, с высокой горловиной и длинными рукавами. Черный шелковый платок был закреплен той самой серебряной брошью. Я выглядела как тень в этом сверкающем мире шампанского и бриллиантов.

Кассиан не отходил от меня ни на шаг. Его рука постоянно находилась либо на моей талии (не касаясь, но ощутимо близко), либо он просто стоял так, чтобы закрывать меня от толпы.

— Вам здесь не нравится, — констатировал он, когда мы вышли на балкон, чтобы сбежать от шума.

— Здесь слишком много фальши.

— Здесь всё фальшь, — согласился он, неожиданно мягко. Он достал зажигалку и закурил. Огонек на секунду осветил его резкие черты лица. — Но это единственный мир, который я знаю. Другого для таких, как я, не существует.

— Вы сами создали этот мир.

— Ошибаетесь. Я в нем родился. Мой отец показал мне, как убивать мечты, прежде чем я научился завязывать галстук.

Впервые в его голосе проскользнула нотка искренности, настоящей боли, скрытой под слоями цинизма. Я посмотрела на него — не на монстра, не на босса, а на израненного мальчика, который вырос в волка, чтобы выжить.

— Кассиан… — я сделала шаг к нему, сама не понимая, что делаю.
Он резко повернулся. Дым окутал нас обоих.

— Не надо, Алия. Не смотри на меня так, будто меня можно спасти. Я не хочу спасения.
Он схватил меня за руку — выше запястья. Его хватка была крепкой, но не причиняла боли.

— Знаешь, чего я хочу на самом деле? — его голос вибрировал от сдерживаемой страсти. — Я хочу знать, о чем ты думаешь, когда остаешься одна. Когда снимаешь этот платок и смываешь с лица эту свою непробиваемую праведность. Думаешь ли ты о том, как мои руки будут ощущаться на твоей коже?
Мое сердце пропустило удар. Воздух в Париже стал слишком густым.

— Перестаньте, — прошептала я, пытаясь высвободить руку.

— Ты дрожишь, — его глаза потемнели, становясь почти черными. — Твое тело не умеет лгать так же хорошо, как твой язык. Ты боишься меня, но тебя тянет к этому огню.

Он медленно начал сокращать расстояние. Я была прижата к перилам балкона. Внизу шумел город, а здесь, в тени Chanel и табачного дыма, решалась судьба моей души.

— Если вы сделаете это… — мой голос сорвался, — вы подтвердите, что вы ничем не лучше тех, кого презираете.

Он остановился в миллиметре от моих губ. Я чувствовала жар его тела.

— Я и так не лучше, Алия. Я гораздо хуже.

В этот момент дверь на балкон распахнулась.
— Кассиан! Тебя ищет месье Дюран, — голос Тони был сухим и деловым.

Кассиан медленно отстранился, не сводя с меня глаз. На его губах заиграла та самая зловещая улыбка, которую я видела в прологе.

— Иди в номер, Алия. Пока я еще помню, что обещал твоему отцу вернуть тебя в целости.

Я почти бежала по коридорам особняка. Оказавшись в своем номере, я заперла дверь и прислонилась к ней, пытаясь унять бешеный стук сердца. Я коснулась своих губ — они горели, хотя он до них не дотронулся.

В ту ночь я долго стояла перед зеркалом, глядя на свое отражение. Я поняла одну страшную вещь: он не просто хотел осквернить мою чистоту. Он хотел, чтобы я сама захотела этого осквернения. И, судя по тому, как дрожали мои руки, он был на верном пути.