Зацвести в Готеме

Прошли дни. Неделя? Харли уже потеряла счет. Время в оранжерее текло иначе – не линейно, а циклично, подчиняясь ритмам полива, световым циклам ламп и медленному разворачиванию листьев. Стена между ней и Айви не рухнула, но стала проницаемой. Дверь, обозначенная прикосновением лба и камнем у корней фикуса, оставалась приоткрытой. Они снова делили тишину, чай, пространство. Но теперь в тишине этой жило обещание, а в общих взглядах – осторожное изучение новой территории доверия.

Харли старалась. Искренне. Она училась "не сбрасывать листья": сдерживала первые импульсивные реакции, внимательнее слушала, когда Айви объясняла что-то о фотосинтезе или токсинах, и даже перестала пытаться поливать кактусы пивом (пока что). Она видела, как Айви наблюдает за этими попытками – не без скепсиса, но и с едва уловимым одобрением в уголках глаз. Фикус Бенджамина, кстати, перестал сбрасывать листья и даже выпустил пару новых, ярко-зеленых.

Сегодня Айви была особенно сосредоточена. Она не просто ухаживала за растениями – она *колдовала*. В своем маленьком лабораторном уголке, заставленном колбами, пробирками и невообразимыми приборами, похожими на артефакты из фантастического фильма, она смешивала растворы, капала пипеткой, замеряла pH и что-то бормотала себе под нос. Лицо ее было напряжено в глубокой концентрации, брови сведены, губы поджаты. От нее исходила аурия такой мощной сосредоточенности, что даже самые шумные растения вокруг затихли, будто боясь спугнуть вдохновение.

Харли сидела на корточках неподалеку, пересаживая по инструкции Айви скромный папоротник. Она украдкой наблюдала за Ред, завороженная этим зрелищем. Было что-то невероятно притягательное в ее абсолютной погруженности, в уверенных движениях рук, в том, как зеленый свет от какой-то лампы падал на ее профиль. Она не понимала и десятой доли того, что делала Айви, но чувствовала – происходит что-то важное. Что-то *для нее*.

– Эй, Ред, – не выдержала она тишины, но тихо, почти шепотом, чтобы не нарушить чары. – Ты там не взорвешь нас всех? Пахнет... интересно. Как... как лимонная карамель, смешанная с грозой.

Айви не обернулась, но уголки ее губ дрогнули в почти улыбке.
– Взрыв маловероятен, – ответила она, не отрываясь от пробирки с искрящейся розовой жидкостью. – А запах – это побочный продукт синтеза терпенов. Не отвлекайся, Квинн. Твой *Nephrolepis* требует внимания, а не твоих комментариев о моей лабораторной эстетике.

Харли скорчила рожицу папоротнику. "Слышал, Неффи? Мы тебе неинтересны. Терпены у нее важнее." Но внутри ее распирало любопытство. Что за волшебство варила ее ботаническая фея?

Прошло еще несколько часов. Айви наконец отставила последнюю пробирку, вытерла руки о тряпку и глубоко вздохнула. На ее лице читалось невероятное утомление, но и глубокая удовлетворенность. Она подошла к специальному шкафчику-инкубатору, откуда доносился слабый, едва уловимый, но невероятно сложный аромат – тот самый, смесь цитруса, влажной земли после первого дождя и чего-то неуловимо сладкого и пьянящего. Она открыла дверцу, и аромат хлынул в оранжерею волной, заставляя Харли вдохнуть полной грудью. Это был запах... *жизни*. Невиданной, новой, хрупкой.

Айви осторожно извлекла оттуда небольшой глиняный горшок. В нем рос один-единственный цветок.

Харли замерла, забыв про папоротник. Она видела много странных и прекрасных созданий Айви, но *это*... Это было иное. Цветок был не огромным и не кричаще ярким. Он был совершенством в миниатюре. Лепестки, казалось, были сотканы из самого нежного шелка, переливаясь оттенками – от глубокого, бархатисто-фиолетового у основания к теплому, солнечно-золотому по краям. Форма напоминала полураскрытый тюльпан, но изящнее, воздушнее. А из самой сердцевины исходило мягкое, едва заметное свечение, как от светлячка, попавшего в ловушку красоты. И аромат... Аромат окутывал ее, проникал в каждую клеточку, наполняя голову странными, прекрасными образами: первый танец под луной, запах ее волос во время грозы, тепло камня в ее руке, тихий шепот: "*Моя* невыносимая..."

– Божечки... – выдохнула Харли, не в силах оторвать глаз. – Ред... Это... это что?

Айви подошла к ней, держа горшок с невероятной бережностью. Ее глаза сияли усталым триумфом ученого, но в них было и что-то еще. Что-то мягкое, уязвимое. Она остановилась перед Харли и протянула горшок.

– Это гибрид, – сказала она просто, но голос ее звучал глубже, теплее обычного. – Очень сложный. Очень капризный. Потребовались месяцы проб, ошибок и... определенное терпение. – Она посмотрела прямо в глаза Харли. – Я назвала его 'Harley's Madness'. Безумие Харли.

Харли не сразу осознала смысл слов. Она все еще была загипнотизирована цветком. Потом имя пронзило ее, как электрический разряд. Она медленно подняла глаза от сияющего бутона к лицу Айви. В ее голубых глазах смешались непонимание, изумление и нарастающая волна чего-то теплого и огромного.

– Мое... безумие? – прошептала она. – Но... почему? Он же... он же прекрасен! Как драгоценный камень! Как... как кусочек волшебства!

Айви позволила себе небольшую, но самую настоящую улыбку. Не саркастичную, не усталую, а теплую и открытую. Такую улыбку Харли видела лишь пару раз.
– Именно, – кивнула Айви. Она осторожно вложила горшок в дрожащие руки Харли. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. – Он стойкий. Яркий. Непредсказуемый. Требует особого ухода и много света, но если найти к нему подход... – Она замолчала, глядя на Харли с такой нежностью, что у той перехватило дыхание. – ...он расцветает чем-то совершенно уникальным. Непохожим ни на что другое. Как и ты, Харлин Квинзель.

Слова повисли в теплом, ароматном воздухе оранжереи. Не "я люблю тебя". Не страстное признание. Но нечто большее. Глубже. Признание в самой ее сути – в ее хаосе, ее яркости, ее раннем безумии и в том, что расцвело вопреки всему. Признание того, что Айви не просто приняла это безумие, но *вырастила* ему памятник. Дорожила им. *Назвала* его.

Харли смотрела на цветок в своих руках. На его сияющие лепестки, на теплый свет из сердцевины. Она вдыхала его аромат – аромат лимона и грозы, земли и сладкой тайны, аромат *них*, их борьбы, их боли, их медленного исцеления и зарождающегося чувства. Потом ее взгляд снова поднялся на Айви. На ее усталое, но сияющее лицо, на зеленые глаза, полные тепла и ожидания. И что-то внутри Харли перевернулось. Стеклянная плотина, сдерживавшая океан чувств, треснула.

Слезы хлынули ручьем. Не тихие, как после ссоры, а бурные, очищающие, смешанные с громким, счастливым всхлипом. Она прижала горшок с цветком к груди, осторожно, боясь повредить хрупкое чудо, и засмеялась сквозь слезы.

– Ред... – она всхлипнула, не в силах вымолвить больше. Слезы катились по щекам, падая на землю у ее ног, смешиваясь с пылью на полу.

Айви не растерялась. Она не отступила от этого потока эмоций. Вместо этого она шагнула ближе и осторожно, своими сильными, но такими нежными руками (пальцы все еще в легких перчатках, испачканных землей) обняла Харли. Не туго, а бережно, оставляя пространство для драгоценного горшка между ними. Она притянула ее голову к своему плечу, и Харли уткнулась лицом в ткань ее фартука, вдыхая знакомый запах зелени, земли и теперь – этот новый, чудесный аромат ее цветка, ее безумия.

– Тише, одуванчик, – прошептала Айви, ее губы коснулись виска Харли. Голос был непривычно ласковым, успокаивающим. – Ты же не хочешь залить его соленым дождем? Он хоть и 'Безумие', но все же цветок. Нежный.

Харли фыркнула сквозь слезы и всхлипы, обнимая Айви одной рукой, другой все еще прижимая горшок.
– Это... это самое романтичное, что мне дарили! – выпалила она наконец, голос дрожал от нахлынувших чувств. Она отстранилась ровно настолько, чтобы снова посмотреть на цветок, сияющий, как драгоценность, в ее руках. – Честно! Даже круче, чем тот гранатомет, что Мистер Дж... – Она резко замолкла, но не потому что вспомнила его с болью. А потому что осознала нелепое сравнение. И потому что увидела в глазах Айви не ревность или раздражение, а мягкую, понимающую усмешку.

– Гранатомет? – Айви подняла одну бровь, но в голосе не было яда, только легкая ирония. – Интересный стандарт для сравнения, доктор Квинзель. Надеюсь, мой скромный цветок хотя бы не взорвется неожиданно.

– Нет! – засмеялась Харли, вытирая рукавом лицо и оставляя грязную полосу. Она снова прижала цветок к себе. – Он идеален. Абсолютно. Просто... – Она посмотрела на Айви, ее голубые глаза сияли влажным, чистым счастьем. – Спасибо, Ред. За... за то, что видишь. За то, что называешь. За то, что растишь.

Она снова прижалась к Айви, уже без бури слез, а с тихим, глубоким чувством благодарности и принадлежности. Они стояли так посреди оранжереи, обнявшись, с хрупким чудом цветка между ними. Аромат 'Harley's Madness' смешивался с запахом земли, растений и их близости. Растения вокруг, казалось, шелестели одобрительно. Даже фикус Бенджамина чуть покачивал листьями под невидимым дуновением.

Айви нежно погладила Харли по спине.
– Он любит восточное окно по утрам, – сказала она тихо, практично, но в этой практичности слышалась бездна заботы. – И полив только фильтрованной водой комнатной температуры. Никаких экспериментов с колой или энергетиками, ясно?

– Кристально! – Харли отстранилась, сияя. Она посмотрела на цветок, потом на Айви. – Он мой? Правда мой?
– Правда, – подтвердила Айви, и в ее улыбке было что-то беззащитное и невероятно дорогое. – Но если убьешь его небрежностью, я придумаю для тебя особый яд. Медленный. С ароматом разочарования.

Харли засмеялась, зная, что это лишь маскировка. Она знала, что Айви доверила ей не просто цветок. Она доверила ей символ. Признание. И зеркало ее собственной, расцветающей души. 'Harley's Madness' сиял в ее руках, обещая, что даже самое неистовое безумие может стать чем-то прекрасным, если его принять, назвать своим и дать ему свет. Она понесла горшок к восточному окну, к утреннему солнцу, чувствуя, как новое, хрупкое и невероятно сильное чувство пускает корни в ее сердце, удобренное слезами, смехом и ароматом единственного в мире цветка.