Глава 3: Призраки прошлого
Тишина оранжереи была густой, как тропический воздух перед грозой. Не та благодатная, успокаивающая тишина дня, а тревожная, звенящая тишина глубокой ночи. Лунный свет, пробивавшийся сквозь стеклянные панели потолка, отбрасывал длинные, искаженные тени от гигантских растений, превращая знакомые очертания в чудовищ. Фито-лампы были погашены, оставив лишь слабый, призрачный свет.
Харли металась на кушетке. Плед сполз на пол. Ее дыхание, сначала ровное в глубоком сне, стало сбивчивым, поверхностным. Во сне она снова бежала. Бежала по бесконечным мрачным коридорам цирка, где вместо арок свисали гирлянды из клоунских носов, смеющихся и плачущих одновременно. Запах краски, пота и чего-то металлического – крови? – заполнял ноздри. И смех. Всепоглощающий, пронзительный, безумный смех, который проникал в кости, в мозг, в самое сердце.
*"Глупая, глупая Харлин! Ты думала, ты что-то значишь? Ты – мусор! Отбросы! Сломанная игрушка!"*
Голос. Его голос. Он был везде. Он исходил из темноты за кулисами, из разбитого зеркала, из самой тени, что настигала ее, холодная и липкая. Она видела его руку, сжимающую окровавленную трость, видела искаженное яростью лицо, размазанное белилами и гримом, как у мертвеца.
*"Ты никому не нужна! Никто не придет! Ты всегда будешь ОДНА!"*
Она попыталась крикнуть, но голос не слушался. Попыталась ударить, но рука прошла сквозь него, как сквозь дым. Тень нависла над ней, огромная и неумолимая. Трость занеслась для удара. Не по телу. По душе.
**"НЕТ!"**
Крик разорвал ночную тишину оранжереи, резкий, полный животного ужаса. Харли вскочила на кушетке, глаза дико метались в темноте, не видя ничего, кроме призраков сна. Сердце колотилось, как бешеный барабан в груди, пот струился по вискам, смешиваясь со слезами. Она сжалась в комок, обхватив голову руками, пытаясь заглушить все еще звонящий в ушах смех. "Не здесь... не здесь..." – шептала она бессвязно, дрожа всем телом.
Тишина после крика длилась лишь мгновение. Потом послышалось шуршание – быстрое, целенаправленное. Не тревожное движение растений, а чьи-то шаги. Из темноты между гигантскими листьями монстеры появилась Айви. Она была в просторной шелковой рубашке, служившей пижамой, ее зеленые волосы были растрепаны, а на лице не было и следа сна – только острая настороженность и... что-то еще. Что-то, что заставило ее зеленые глаза гореть в полумраке холодным огнем.
– Харли? – ее голос был низким, резким, как удар хлыста, но в нем не было осуждения. Только вопрос. И готовность.
Харли не ответила. Она лишь сильнее вжалась в подушки, пытаясь стать меньше, незаметнее. Дрожь сотрясала ее тело. Она снова была там. В темноте. Одна.
Айви подошла ближе, не спеша, но и не медля. Она остановилась в шаге от кушетки, не прикасаясь. Ее взгляд скользнул по сжатой фигуре Харли, по ее лицу, залитому слезами и потом в лунном свете. Вид этой безудержной паники, этого абсолютного ужаса, исходившего от обычно такой буйной Харли, вызвал в Айви не привычную холодную отстраненность, а нечто иное – волну жгучего, праведного гнева. Гнева на того, кто смог так сломать, так запугать живую, яркую душу. Растения вокруг, казалось, почувствовали этот гнев – листья ближайших папоротников слегка поникли, а лоза плюща на стене напряглась, как струна.
– Квинн, – повторила Айви, уже мягче. – Это я. Айви. Ты в оранжерее. В безопасности.
Харли медленно подняла голову. Глаза, огромные и полные слез, наконец сфокусировались на Айви. Узнавание мелькнуло в них, смешанное с недоверием и остатками кошмара. Она всхлипнула, и это был звук полнейшей беспомощности.
– Он... он был здесь... – прошептала она, голос сорванный. – Смеялся... Говорил... что я никому... не нужна...
Айви сжала челюсти. Гнев внутри нее кипел, но на поверхности оставалась ледяная ясность. Она сделала шаг вперед и, после едва заметного колебания, опустилась на край кушетки. Неловко. Без ее обычной грации. Как будто делала что-то непривычное. Она протянула руку – не к лицу, не к ранам, а к плечу Харли, дрожащему под тонкой тканью пижамы.
Ее пальцы коснулись ткани. Потом, очень осторожно, легли на само плечо. Прикосновение было неожиданно теплым и твердым. Не успокаивающим поглаживанием, а скорее якорем – попыткой удержать Харли в реальности, здесь и сейчас.
– Он лжет, – сказала Айви с такой простой, неоспоримой уверенностью, что Харли вздрогнула. – Как он всегда лжет. Ты здесь. Ты не одна.
Харли замерла, ощущая это непривычное прикосновение через ткань. Оно было таким... реальным. Теплым. Противоречащим ледяному призраку из сна. Она неосознанно наклонилась к этому теплу, к этой твердости. Ее лоб коснулся плеча Айви. Она почувствовала шелковистую ткань рубашки, тепло кожи под ней, и тот самый, неповторимый аромат – земли после дождя, влажного мха и чего-то неуловимо живого, зеленого.
– Ты... ты пахнешь... землей после дождя, – выдохнула Харли, голос все еще дрожал, но в нем появились нотки чего-то помимо ужаса. – Хорошо. Так... спокойно.
Айви не отстранилась. Ее рука на плече Харли слегка сжалась, не притягивая, но и не отпуская. Она чувствовала дрожь, постепенно стихающую, чувствовала тепло лба, прижатого к ее плечу. В темноте ее лицо было скрыто, но в голосе, когда она заговорила снова, появилась странная мягкость, почти нежность, прикрытая привычной прагматичностью:
– Это *Nepeta cataria*. Котовник. – Она чуть повернула голову, и ее дыхание коснулось волос Харли. – Успокаивает нервную систему. Расслабляет. – Пауза. – Тебя, судя по всему, тоже.
Харли издала что-то среднее между всхлипом и смешком. Ее рука, все еще сжатая в кулак, медленно разжалась и легла на колено Айви, не цепляясь, просто ища еще одну точку опоры в этом перевернутом мире.
– Волшебные травки, – прошептала она устало. – Твои... суперсила.
Айви не ответила. Она просто сидела. Ее рука оставалась на плече Харли, твердая и теплая. Другой рукой она осторожно поправила сползший плед и накрыла им Харли. В оранжерее снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Не звенящей пустотой после крика, а тихим, дышащим пространством, наполненным лишь их дыханием – все еще неровным у Харли и ровным, успокаивающе медленным у Айви.
Потом Айви начала тихо напевать. Не мелодию, которую можно было бы узнать, а скорее монотонную, низкую ворчащую ноту, похожую на шум ветра в кронах или гудение далекого шмеля. Это было странно, непривычно, но... работало. Напряжение в теле Харли начало таять, как лед под теплым солнцем. Веки стали тяжелыми. Дыхание выровнялось. Призраки кошмара отступили, не выдержав тепла плеча под щекой, запаха котовника и земли, и этого тихого, почти растительного напева.
Харли не знала, сколько они так просидели. Значили минуты или часы. Она знала только, что дрожь прошла. Что смех в ушах стих. Что она не одна. Что в этом зеленом убежище, в темноте, рядом с "Ядовитой Красавицей", которая пахла дождем и пела без слов, она наконец почувствовала... защиту. Настоящую. Не ту, что покупается силой или угрозами, а ту, что тихо сидит рядом в ночи и не дает упасть в бездну.
Ее рука на колене Айви расслабилась. Дыхание стало глубоким и ровным. Прежде чем погрузиться обратно в сон, уже без кошмаров, Харли прошептала в шелк рубашки:
– Спасибо, Ред...
Айви не перестала напевать. Ее рука все так же лежала на плече спящей Харли. В зеленых глазах, приспособившихся к темноте, отражался лунный свет и что-то новое – понимание глубины ран, которые носит в себе этот безумный клоун, и тихая решимость не дать тем теням снова ее забрать. Она оставалась на месте, страж в ночи, пока дыхание Харли не стало совсем глубоким, а тени в оранжерее не перестали казаться враждебными, превратившись обратно в просто тени.