Wolveskin

Ключ с особым усилием вставляется в замочную скважину и, при первой попытке повернуть, слегка застревает в полуобороте. Придав в это довольно незамысловатое действие тяжёлые усилия, замок поддаётся и дверь под усталый вздох открывает путь в пустой дом.

Связка ключей с забавным брелком в виде хорька одним лёгким движением отбрасывается на тумбочку в прихожей, пока вторая рука держится за стену, пытаясь не потерять опору и снять обувь с ног. В руках висит пакет, шурша от каждого действия и он тоже откладывается у прихожей.

Дом встречает владельца лишь тишиной, за время отсутствия здесь ничего не поменялось и в принципе не должно было поменяться. Глаза коротко проходятся по гостиной, рассматривают кожаный диван и дальше продолжают бежать в сторону коридора, куда сам детектив и направлялся. Ходить, конечно, было ещё больно, но терпимо. Как заверил Сынмин, к утру станет легче, стоит только принять обезболивающее и ещё выполнить прочие врачебные рекомендации на неделю, выслушав вперемешку целую тонну ворчания. Хёнджин скорее устал больше от голоса терапевта, нежели от ноющей боли в рёбрах.

В голове словно натянули тугой узел, стягивающий виски и слегка пульсируя, пуская короткие удары по нервам. Думать не хотелось вовсе, мозг отказывал что-либо обрабатывать, молил о передышке из-за сильного перегрева. Но он не мог иначе — что ещё остаётся одинокому человеку, кроме как уходить в себя, слушать свой внутренний голос и решать мыслительные процессы? Хван сам выбрал такую жизнь, пусть он и считает, что ему пришлось это сделать.

Мысль о принятии душа сразу же по приходу, которая обдумывалась во время дороги домой, тут же отмахивается, когда тело плюхается в кровать. Хёнджин устало мычит, закрывая глаза. Тяжело. Что тело, что мысли. Всё тяжёлое, ватное, ни физически, ни морально — не выносимое. Случившееся с ним уже второй день разъедало его изнутри. Парень поворачивается на спину, принимая позу раскрытой звезды, устремив глаза выше. У него появились друзья в виде потолка и прострации, которые никак не отвяжутся от детектива, но тем не менее, сейчас лучше уж пялиться в пустоту, чем пытаться что-то сделать с едва ли способным ходить телом. Уже благо то, что капельница и медикаменты Сынмина смогли поставить его на ноги.

Хёнджин вздыхает, вновь прикрывая веки. Возможно стоило бы поспать, но, как оказалось, ему сложно сейчас это выполнить. Так много вопросов, необработанных процессов в этой ватной голове, что скоро взорвётся от этих запросов. У него раздвоение личности. Как оно появилось? Что стало причиной? Как с этим жить и излечимо ли оно вообще? Правда ли те твари были подосланы от отца? Почему дело о смерти матери не движется? Неужели улик вовсе нет? Что же пошло не так? Чем он это всё заслужил? Как? Зачем? Почему? Что... Этот бесконечный поток вопросов остается без единого ответа. Их нужно искать. Терпеливо дожидаясь. А Хёнджин ненавидел ждать.

Рука слабо проводится по постели, ощущая под пальцами текстуру мягкого одеяла, так приятно отдающий прохладой. Ему точно не хочется что-либо делать, но навязчивые мысли всегда крутились внутри него, несмотря на прочную, красивую маску идеального человека.

И как же Хёнджину завтра на работу заявиться? Неважно. Он даже под страхом смерти, но дойдёт туда в приемлемом для себя идеальном виде, — никаких исключений детектив позволить не может.

Из роя мыслей его выводит раздавшийся звонок в правом кармане штанов, неприятно звеня в ушах громкостью и вибрацией по слабому телу. С пунктом «точно стоит сменить рингтон на что-то более спокойное», Хван лениво достаёт телефон и первое что ему удаётся увидеть — фотография с двумя большими бобовыми глазами. После стольких промахов, проверка входящих звонков теперь медленно входит в его привычки.

— Да, Белка? — Хёнджин старается выровнять свой голос.

— Представь, — голос в трубке тянется мечтательно. — Тёплый, уютный аромат с лёгкими нотами специй поднимается тонким паром над только что приготовленным мясом на пару, которое сочно, нежно тает во рту и...

— Ты в край ёбнулся?

— Я словил лютый голод, листая мугбанги с мясом и теперь пишу стихи о невыполненных обещаниях. Они, знаешь ли, как мясо на пару. Если долго держать — пересыхают.

— Да я же сказал, угощу!

— Конечно ты это сделаешь, куда ж ты денешься? — Фыркает Хан. — Я просто уточняю степень готовности. Оно уже сочится ароматным предвкушением или маринуется в отговорках?

Хёнджин закатывает глаза. Каким образом у него появился такой друг в виде белки-обжоры? Правда он и сблизился с ним в общаге и кормил его, лишь бы тот отмазал перед преподом. Спустя годы это не изменилось, разве что место и человек, перед которым отмазывать. Но теперь нечего давать обещания за еду, — как внезапно оказалось, Джисон становится одержимее, если пообещать его накормить. Особенно мясом.

— Так что, мне уже готовить палочки для еды, а может календарь? А то я сегодня прикупил золотые такие, с гравировкой, вот ими есть и буду. Не заставляй меня думать, что я вложился в говно.

— Инспектор Хан, вам правда нечего делать в девять утра воскресенья? Смотрю у вас нет достаточно дел, мне, наверное, стоит вас немного загрузить макулатурой из отдела кражи, чтобы не заскучали совсем, — официозно проговаривает Хёнджин, в своей манере важного человека.

— Сука, ну, не будь ты жопастым Хорьком и купи мне мяса! — Взвыли в трубку, отчего пришлось отстранить телефон от уха. — Ну, пожалуйста, сам же обещал мне!

— Ладно, — выдохнул Хёнджин, надо поскорее с этим заканчивать. — Но сегодня не получится. Завтра на обеденный перерыв. Идёт?

— Точно?

— Да.

— Я буду служить вам до конца своих дней, руководитель Хван!

— Вряд ли ты скажешь это ещё раз, если я обанкрочу...

Но на той стороне уже повесили трубку, не дослушав до конца. Хёнджин сжимает губы в одну полоску и злобно таращится на экран телефона, где секунду назад на него смотрела фотография бобовых глаз. Вот же белка-нахлебник...

Телефон откидывается в сторону, глухо падая на постель. Что ж, несмотря на то, что один из его лучших друзей бессовестно просит накормить, этот небольшой разговор словно дал хорошую разрядку для Хёнджина. Раньше ведь его дни проходили по обычному спокойно, без всяких иллюзий, без этих страхов за контролирование своего тела и угостить друзей обедом — было единственной мыслью, когда у него не было ни дел, ни танцевальных постановок. Сейчас же после всего, что ему пришлось пережить, наконец-то удалось слегка успокоиться.

Он нашёл в себе силы встать с постели и побрёл в сторону ванной комнаты. Искупаться ему точно не помешает, а после обработать свои раны, как и велел терапевт, передав ему пару медикаметов. И заодно...

Хёнджин оттягивает время, медленно снимая с себя повидавшую не лучшее обращение рубашку, пуговица за пуговицей, кусая изнутри щёку. Неприятный холодок проносится по коже, когда ткань сползает и оказывается на полу. Следом идёт слабо натянутый ремешок и штаны, тоже не занимающие так много времени от них избавиться, однако детектив будто намеренно делал всё медленно.

Оставаясь в одних боксёрках и ощущая поступающий со всех сторон холод, который безжалостно проникал в каждую клетку кожи и обдувал болезненные синяки, Хёнджин медленно разворачивается, опираясь руками об угол раковины и пялится в скважину, бегая глазами сначала на стакан с зубной пастой и щёткой, после на пару уходовых средств слева. Карий взгляд подрагивал в попытках взглянуть на своё отражение. Он прекрасно знал, что выглядит не «глазу приятно», но узреть самому представлялось ещё страшнее.

Хван выглядел уязвимо и до этого состояния он старался доходить редко. Но сейчас, словно снимая с себя одежду, он также заставил себя снять и маску, отложив её до следующего дня, в ожидании очередного спектакля в идеального руководителя.

Голова мгновенно приподнимается. И первое, что его карие глаза улавливают — безобразный вид. Цвет лица слегка стал лучше от капельницы, но вот полученные увечья придавали багрово-синий оттенок, темнее уходя до грязно-фиолетового. Губы продуты, покрыты сухой корочкой, где-то даже с небольшим треском, показывая ярко-алую полоску, выделяющаяся на всей картине яркой красочностью. То что под виском разглядеть не удаётся, но вокруг пластыря кожа приобрела характерный оттенок пятна. Взгляд невольно опустился вниз, проходясь по обработанным синякам на области пресса, однако даже с полученным первой помощью выглядело это ужасно. На рёбрах, темнея и наливаясь глухой синевой, прокладывались широкие пятна, размываясь по краям и переходя из густого оттенка багрового в грязно-жёлтый, как если бы под кожей застыли облака, окруженные тёмным ночным небом. Пальцы слегка вздрогнули, касаясь повреждений. Боль была не столь сильная, но казалось, можно было представить, как кровь, вылившись из повреждённых сосудов, медленно расползалась по уязвимым тканям кожи, собираясь пятнами и тяжелея изнутри.

Тихий выдох из носа с некой внутренней дрожью сопровождается беготнёй глаз по всему, чему только можно, но не заостряя внимание на своём отражении. В голове созревают мысли о своей непригодности, словно по сознанию пуская яд. В левой груди бешено стучащееся сердце колит верхние рёбра, изнывая как недобитая собака. Оно кричит о своём негодовании, об расшатанном эго, о неприятии увиденного, о просьбе бежать куда подальше, не дать даже самому себе узревать это. Самоуничижение било во все стороны, будь то за его вид, будь то за всю его жизнь. В глазах покалывает, знакомо, очень знакомо.

— Без слёз опять не выйдет, да, Хёнджин?

Тихий вопрос из своих же уст пробил оглушающую тишину, создавая в пустоте напряжение. Парень плотно сомкнул глаза, стараясь сдержаться в протест своему же вопросу, тогда как лицо сморщивается в неприятной гримасе боли, что отчасти и правда — зона его рёбер побаливала, напоминая о себе, а висок неприятно щипал.

Он знал. Он точно знал, что стоит взглянуть и его просто разобьёт на части. Возможно, Хван Хёнджин не помнит прежнего себя, но он знает к чему эта потеря привела его нынешнего.

— Сука!

Стакан со средствами гигиены летит прямо в зеркало и разбивает его в мелкую паутину, пуская по ванной комнате оглушающее эхо разбитого стекла. Момент, который он никогда не мог контролировать. Солёная жидкость каплями скатывалась по слегка опухлой щеке, а нежелание видеть это выражение лица стало чуть ли не табу в его идеальной жизни, в его сочащемся наружу эго. Пальцы впиваются в края раковины, тем временем как Хёнджин прильнул к коленям, не смотря на противную ноющую боль в рёбрах. Он всегда помнил, — увидь Хёнджин себя сломанным, уязвимым, слабым, — слёзы тут же нахлынут его, а мысли будут метаться от одного уничижительного оскорбления до другого.

«Хуёво, Хван Хёнджин. Ты, сука, хотя бы раз можешь не разреветься при одном жалком виде?» — Парень тычется лицом в руки, пытаясь утереть хлынувшие слёзы и слабо привстаёт.

«Я просто ужасен.»

«Почему это всё со мной произошло?»

«Мама...»

Знаете, что такое детская травма? Это психологическое повреждение, что возникает в результате сильных стрессовых событий, непереносимые для переживания ребенка.

Ребёнка. Которого Хван Хёнджин не помнит. А отсутствие внутреннего ребёнка это тоже травма.

Кабинка душа открывается, впуская туда как парня, так и его крутящиеся мысли. Обычно Хёнджин не любил вспоминать свою прошлую жизнь — оно мешает ему держать маску неприступности. Для него жизнь после аварии началась с какого-то чистого листа. Но при том, не имея толком воспоминаний, он прекрасно чувствовал потерю родного ему человека. Со смерти матери изменилось всё. Абсолютно — всё.

Трясущаяся рука едва ли крепко охватывает и поворачивает металлический краник. В следующую секунду сверху льётся небольшими каплями вода, поначалу шокировав тело холодной температурой. Хёнджин невольно, но вспоминает через что прошёл и отчего именно убежал. Возвращаться к тем дням ему удается не всегда, почти никогда. Детектив старался себя каждый раз останавливать и не срываться на виду у кого-нибудь.

В прочем, а толку то скрывать, слёзы уже вырвались наружу, а выглядел он уже подходяще для роли бродяги. Жизнь Хван Хёнджина сложилась достаточно несправедливой. В двенадцать с лишним лет просыпаться в белой койке с кислородной маской на лице и едва ли помнить, кто ты есть, а в добавок узнать, что матери не стало — достаточно шокирующее состояние, с чем пришлось справляться сразу же по пробуждению. Пусть его сознание сыграло с ним злую шутку, пусть он ничего и не помнил, но чувства никуда не исчезали, сколько бы времени ни прошло. Казалось стереть их всё равно невозможно, — единственное, что осталось от прежнего себя, потому как юный Хёнджин опирался на свои ощущения и пытался понять, как ему двигаться дальше.

Только с тех пор и отец изменился. Он что тогда, что сейчас — всегда был занят и мог работать допоздна, оставляя сына на попечительство всяким высокородным сиделкам, учителям, заставляя его проходить дорогостоящие учения. Хёнджин как-то вспомнил, что ходил в обычную школу, как все остальные дети, и хотел возобновить свои посещения, узнать себя от друзей, но просьбе вернуться в общество было ему наотрез отказано, а вдобавок на подобные мысли прозвучало лишь «опять твои глупости», к чему ещё так называемый «отец» посмел требовать с него гору результатов в учебе, в политике, в экономике, ожидая оправдать вложения в своего сына.

Тёплая вода начинает лить и заполняет душевую кабинку слабым паром. Обе ладони устало упираются в стену, пока Хёнджин с каким-то нехарактерным разбитым видом опустил голову, давая слезам просто падать не кафель. Мысли текут так же, как проносится капля воды, образуя в итоге целый водоворот. Он не хочет об этом думать. Не желает помнить эти былые дни ада, дни, когда Хёнджин не мог устоять на своих ногах также стойко как в нынешнее время. Пусть сейчас он был готов спуститься на колени и тихо скулить себе в кожу, стараясь не испустить громкие звуки. Это привычка скрывать своё лицо и проглатывать вырывающиеся звуки осталась с ним навеки, когда каждый день перед всеми он должен был играть в игру «Всё в порядке» и идти на занятия. В прочем и сейчас ничего не поменялось. Разве что игра во «Всё в порядке» превратилась во «Всё идеально».

Был ли Хёнджин всегда такой паинькой? Определённо нет. Поначалу были срывы, мелкие побеги, непослушание на этих высокомерных людей вокруг него. Не столь из-за того, что его жизнь контролировали, сколько всё это могло происходить от не понимания себя, от потери человека, которого ты едва помнишь, но знаешь что он был всем в твоей жизни. В прочем, наказание Хван получал соответствующе своим мелким проделкам, учителя были с ним довольно строги и прекрасно знали, как отец относился к своему же чаду, так что те не стеснялись и могли отправить его в комнату на целый день. Хёнджин мог принимать эти наказания с гордостью, как причина отгула от занятий, но когда дело доходило до личных ссор с отцом...

Эти воспоминания до сих пор самые свежие, потому как иных у Хван Хёнджина просто не было. Словно все воспоминания до аварии отобрали и выбросили куда-то далеко. Он мог пересчитать по пальцам, когда доводил отца до такой степени злости, что эту боль он мог физически ощутить на себе стёклами от бутылки алкоголя, пролетающие со злости, и звучными пощёчинами за сильную дерзость. Разрывающийся голос разгневанного отца обливали уши тяжелым свинцом, страх сковывал внутри всё, но несмотря на трясущиеся руки, Хёнджин продолжал бороться, бросался словами, кричал, даже если и знал, что в ответ может последовать сильная пощёчина. Что мог ещё сделать тринадцатилетний ребёнок? Разве он виноват в том, что скучал по матери, виноват в том, что хочет узнать правду, о которой ему сухо сообщил какой-то левый мужчина, работающий на отца, и даже не дали навестить её на похороны? Хёнджин не знает, был ли этот так называемый «отец» таким же и до смерти матери, однако ту ярость, тот бушующий гнев в глазах не легко отрицать. В особенности испытав на себе все тяжести жизни с ним, не помня ни себя, ни лучших друзей, ни свои увлечения, а единственная семья оказалась настолько ужасной, что Хван потерял смысл жизни. И это при том, что смысла он не имел вовсе. Не считая пару шрамов на спине, — так называемый урок жизни — раз и навеки, один из тех вещей, что появилось за детство. После последней тяжёлой ссоры, Хван жил как кукла: послушно выполнял задания, даже начал превосходить ожидаемые результаты, постоянно читал что-то, впитывая в себя информацию. Он не просто так был умным, не спроста стал лучшим детективом в свои юные годы.

Горячие струи воды скатываются по шее вниз, проходясь вдоль линии одного длинного шрама, тянущаяся до самой поясницы. Наверное, хорошо, что оно сзади. По крайней мере не попадается глазам Хвана как очередное напоминание о потере матери и ужасной семейной жизни. Только толку то теперь, когда сдерживаемые раньше слёзы хлынут с тройной силой из глаз, смешиваясь с горячей водой и гелем для для душа?

Было ещё кое-что, чего Хёнджин отказывается честно признавать себе вновь, потому что он до сих пор пытается окончательно отречься от воздействия отца. В первое время его «новой жизни», Хёнджин правда надеялся увидеть хотя бы толику отцовской похвалы за его усердие, за хорошие оценки, за исправленное поведение.

Ничего. Ни одобрения в глазах, ни тени улыбки на его старания. За любую высокую оценку он выдавал что-то, вроде, «завтра у тебя будет урок по макроэкономике» и после возвращался к чтению своего документа, если же вовсе не собирался на работу, бросая его на попечение служанок в том преогромном доме, с размером в особняк. Это одно его холодное отношение разбило всё, что Хёнджин пытался выстроить с ним. Разве это не логично хотеть общаться с отцом как сын? Или наоборот, хотеть общаться с сыном как отец? Хёнджин пытался оправдывать его тем, что тот постоянно занят, что его отец — важный человек, но когда он ломал этот еле выстроенный между ними мост, каждый шаг который Хвану казалось прыжком в канаву — да он словно не хотел иметь ничего общего с собственным сыном.

Позже Хёнджин начинал коротко, обрывками вспоминать свою прежнюю жизнь до аварии, где отец появлялся в редких случаях, а большую часть воспоминаний занимала мать. Так и сложилось в восприятии Хёнджина, что его отец, Хван Джихун, — сущий тиран. И раз он не смог проявить и толики любви к сыну, значит он не проявил его и к матери. Сейчас её лицо совсем смутно кажется знакомым, из-за чего у Хёнджина хранятся пару её фотографий, на случай если совсем туго будет вспомнить, однако все они спрятаны надёжно в кладовке. Он бы хотел разместить их в рамочки, только вот осознавать горечь утраты по новой было тяжело и в ином случае Хёнджин не сохранял бы свою маску так долго. Хван точно не смог бы вынести видеть её лицо и проживать это ощущение беспомощности и отсутствие самостоятельности снова.

Странно, да? Вспоминать все эти годы, прожитые с отцом только по одному своему уязвимому виду. Раньше зеркала были тем, кто показывал хотя бы одного человека на своей стороне — самого себя. И видя, как это отражение показывало лишь боль, униженность, потерянность, страх, потрясение, гнев — да всё, что заставляло его чувствовать себя паршиво, — оно въелось в сознание. Хван пытался строить из себя что-то новое, но оно не складывалось, разрушалось, и его тут же вытаскивали на всякие занятия, не пойми для чего они были ему нужны. А со временем они и стали нужны. На конференциях, в общении с высокопоставленными людьми, при построении связи и целой системы вокруг себя, чтобы иметь свои ниточки, за которые можно дёрнуть и добиться желаемого. Пришлось долго потеть, чтобы избавиться от надзора отца, удачно свалить в колледж, где его первые три месяца не смогли отследить. Он долго готовил свой побег, долго решался идти в криминалистику и самому узнать всю правду о матери. Иных причин не было, всё равно его жизнь была бессмысленной, а то, чему готовил его отец — уж явно не та жизнь, к которому Хёнджин хотел бы приспособиться.

Только стоило ли оно того? Стоило ли оно этого одиночества, этого боязни сближаться с людьми, потому что однажды ему в этом отказали, не дали сделать и теперь ему, мальчишке внутри Хёнджина, до безумия одиноко и до чёртиков холодно? Каким бы человек ни был замкнутым, сломленным, депрессивным — всему живому нужно общение. Без этого человек становится одержимым от внимания, он старается иными путями получить достаточно признания: через взгляды, короткие рукопожатия, иногда даже вежливым поклоном, хотя и врождённое стремление к физическому, в особенности к интимному контакту никогда не сможет исчезнуть.

Теперь подумав об этом в таком ключе, было бы удивительно не иметь какие-либо психические расстройства. Правда раздвоение личности довольно неожиданное открытие во внутреннем мире Хёнджина. Как можно иметь ещё одну личность в себе, когда твоя первая личность раздроблена на такие мелкие кусочки, что их собрать вместе займёт десятилетия? В чём кроется причина, да и как по словам терапевта этот «Крис» пытается исправить его отравленное ужасным обращением сознание? Даже само его сознание, как это удалось узреть через так называемый «осознанный сон», был в таком бедламе, что в первое своё появление там Хёнджин думал, что его похитили и завезли в какую-то Богом забытую заброшку!.. О логичности такого исхода как в психологическом, так и в психическом плане Хван бы ни за что не подумал, если бы не был уязвим. Для этого он обязательно должен позволить вылиться слезам из глаз и уже потом обработать всё с той справедливостью и смирением, которая заменяет его рациональность и холодный рассудок, стоит маске неприступного Хван Хёнджина уйти на время из игры.

Натягивая халат на голое тело, Хван кидает свой дрожащий взгляд в сторону созданной им паутины из зеркала, осколками валящаяся по всей раковине и на полу. Не сдержался. Попытки брать себя в свои руки всегда заканчивались либо криками на весь дом, либо же разбитием чего-то. К счастью, у него не было мазохистических наклонов. В его жизни было достаточно садистов, которые уж слишком сильно вызывали его гнев, заставляя жить и нести в себе якорь мести.

Уборку сотворённого в моменте срыва он отмахивает на потом. Надевая свежую одежду на нижнюю часть тела, детектив отправляется в прихожую и, забирая оставленный пакет, медленно идёт к дивану, вытаскивая содержимое на небольшой квадратный стол посреди гостиной. В доме абсолютная тишина, к которому Хван Хёнджин привык ещё при жизни с отцом. Его дома не бывало довольно часто, но если и бывал, то тишина заменялась напряжением. Ребёнком он часто вёл себя так, будто не боится ничего, когда на деле всё его нутро дрожало от страха, стоило отцу посмотреть на него не тем равнодушным взглядом, который привык видеть. Сейчас же это равнодушие перешло в насмешку и Хёнджин искренне не понимает, что за мысли крутятся в голове у этого человека, которого он точно хочет перестать называть отцом, но какая-то неописуемая тяжесть внутри не позволяет ему этого сделать. Возможно, его внутренний мир держится на призрачном ощущении о наличии хоть какой-то семьи, что он не одинок окончательно. Тем не менее, лучше бы этому ощущению уже сдохнуть где-нибудь в подворотне.

Смочив ватный диск антисептиком, Хёнджин почти не касаясь начал очищать слегка влажную кожу, медленно проводя белой подушкой по поверхности. Прохладная жидкость, пахнущая спиртом растекалась тонкой плёнкой, заставляя кожу сжаться, словно съёживаясь от внезапного холода. По телу пробежали мурашки, а мышцы на рёбрах напряглись, когда от спирта на повреждённых участках он почувствовал пощипывание. Стиснув губы во внутрь и тихо вбирая воздух в себя с шипением, Хёнджин продолжил обрабатывать раненные участки, вскоре отбросив ватный диск на стол. Затем, пошарив недолго в пакете, он достаёт тюбик гепариновой мази, вскоре открыв его и выдавив на указательный палец густую полоску препарата, достаточное количество для первого нанесения — плотную, мутно-белую, слегка блестящую от утреннего света холодный крем распределяется по воспалённым участкам. Пахнущая травами и чем-то ещё лекарственным, мазь медленно расползалась, словно плавилась под теплом пальцев и раздражённой зоны.

Так непривычно наносить самому себе лекарства. В последний раз Хван посещал врача только после аварии и пару раз проходил осмотры. Но после стольких лет он на свою же удачу не получал таких серьёзных ранений. Когда он заканчивает обрабатывать тело, то переходит к другой мази, которая должна снять излишнее раздражение. Не взирая на своё слабое состояние, он дошёл до аптеки, стойко стоял перед аптекаршей и прикупил пару других вещей на будущее, собрав хорошую, надёжную аптечку. Ведь никогда не знаешь, когда она, оказывается, может столь внезапно пригодиться. Небольшая горошинка выдавливается на палец и Хван ориентировочно наносит вокруг покрасневших глаз. Он не хотел доводить себя до слёз, но кажется с того момента, как он обдуманно приобрёл препарат в аптеке — мысленно он уже готов был это сделать без лишних раздумий. Плотный крем оставляет сверкающий отблеск на коже, слегка пощипывая в покрасневших участках. Он не стал это делать, глядя в зеркало, Хёнджин вряд ли бы сегодня вынес очередную попытку превзойти самого себя и увидеть свою слабость.

Все медикаменты оставляются на квадратном столе и Хван просто откидывает спинку на кожаный диван, ощущая как материал прилипает к невысохшему телу, опрокинув на подлокотник голову и сомкнув глаза. Душ и вправду помог ему прийти немного в себя, но вот противная головная боль усилилась из-за выброса энергии на слёзы и обработку мыслей. Пальцы слегка коснулись синяков на рёбрах, чуть давя на них и пытаясь понять, насколько неприятные ощущения его настигнут. Внезапно слух улавливает тихое шипение и глаза Хёнджина раскрываются, оборачиваясь в сторону звука.

Крис, также откинувшись на спинку дивана, сидел, сильно зажмурив глаза от резкого покалывания в рёбрах. Его так долго было не видно, что Хван не ожидал встретиться с ним ближайшие пару дней и заодно иметь возможность прийти в себя. А теперь когда он появился в самый уязвимый момент для Хёнджина, детектив немного потерянно посмотрел на его профиль, стискивающий зубы на боль, исходящий от продавливания синяков. Пальцы тут же останавливаются, лениво припадая на свои бёдра и глаза на мгновение задерживаются, изучая Криса. Карие глаза проходятся по слегка «осветлившейся» фигуре, теперь он не выглядел как ночной кошмар во время сонного паралича. Значит здоровье Хёнджина улучшалось и это радовало, но... Появился он, как обычно, бесшумно, после чего резко давал понять о своём присутствии и в любой другой момент Хёнджин, испугавшись, начал бы ворчать на него, на что тот обязательно высказал в ответ достаточное количество ущемляющих высказываний. Но Крис и слова не выдавил из себя. Его лицо расслабилось, стоило убрать пальцы от синяков.

Хёнджин вздохнул, ожидая, что сейчас он повернётся к нему, скажет что-то до дебильного ужасное, опять будет тыкаться в него за его слабости, за то что он всё время творит херню в своей жизни и, в общем, — всё тому подобное в духе Криса. Голова поворачивается обратно к потолку и веки прикрывают карие глаза, которые не хотят видеть иллюзию, что сейчас будет поливать его грязью.

Спустя минуту, а может и две, тишины, которая, как бы то ни было, образовалась между ними, — Хван распахнул свои карие, грустные глаза, устремив их в потолок. Периферийным взглядом он улавливает его присутствие, Крис всё ещё был тут, так почему же он молчит? Хёнджин не любил терпеливо ждать, даже если ждал он в нежелании услышать колкие слова в свой адрес, он предпочтёт разобраться с этим быстро. Он мгновенно повернул голову, прижимаясь щекой к кожаному дивану, к Крису, внезапно встретившись с его изучающим взглядом, сидя в том же положении, что и он. Оба за секунду распахнули глаза и отвернулись, не зная даже, что их молчание и попытки не смотреть друг на друга говорят больше, чем сами слова, туго связывая их самих ещё большей близостью.

— Тебе уже лучше, что ли? — Хёнджин пропершил горло, прежде чем слегка выпрямить голову прямее и пытаться рассмотреть реакцию Криса периферийным взглядом.

— М, — коротко промычал Крис, скрестив руки и рассматривая медикаменты на столе. — А ты, смотрю, мази всякие нюхаешь. Аромасвечи уже не штырят?

— Раз можешь шутить, значит в себя уже пришёл, — Хёнджин откидывает голову в противоположную сторону и просто устало лежит. Сил у него после такого выброса уязвимости не было, но показывать этого никому не хотелось. Даже самому себе. — Чего пришёл?

— Потому что.

— А более весомый аргумент не нашёлся?

Крис поворачивается к нему более заинтересованно, рассматривая его слегка видимый профиль и уголок глаз. Прячется. Как и всегда, впрочем, привык делать в такие моменты.

— Тебе, значит, честно сказать? Потому что ты начал сходить с ума.

Это сильно ударило по самолюбию Хёнджина.

— Не начал я ничего, ты чё врёшь, — отнекивается Хван, фыркая и ещё больше отворачивается. — Я устал, так ещё и твои слова мне слу...

— Эй.

Чужая рука хватает за плечо и тянет детектива назад, отчего тот плюхается обратно на своё место, даже толком не сопротивляясь и, с неким страхом в сердце, дожидаясь чего-то... Он сам не знает чего именно. Эта неловкость после того, как Крис всё-таки спас его, а потом пролежал два дня безвылазно внутри и корчился от боли. Да если бы Хвана спас реальный человек, он как минимум бы оплатил тому счёт за обед и предложил бы поужинать, чтобы не остаться должным. Но что он может предложить собственной иллюзии? Отсрочку арендной платы за заброшку в голове?

— Давай поговорим? О том...

Крис тихо выдыхает, смотря как-то неуверенно на Хвана. По его бегающим глазам из стороны в сторону понятно, что он будет до самого конца убегать от раскрытия своих чувств. А он итак их все знает. Крису можно о них и не говорить. Но проблема заключается как раз-таки в том, что Хёнджин никому и не говорил о внутренних проблемах и переживаниях. И Крис честно говоря не понимает, в чём кроется дело, ведь тот видел совершенно иного Хёнджина в воспоминаниях за дверьми и все они светлые, наполненные как тёплыми так и зимними, но тем не менее приятными днями с матерью. Даже если после её смерти всё пошло наперекосяк и отец был суровее, теперь то чего бояться рассказать кому-то о себе? Разве не для этого Хван Хёнджин завёл друзей в лице Джисона и Чанбина? К сожалению, читать мысли Крис особо-то и не умеет, не считая тех, которые сами врываются в сознание Хвана и доводят его самого до состояния апатии. О чём он думает вообще? Почему он так себя ведёт? Где найти ответы? Может быть, дело в том, что Крис нарочно пропускал... Неважно, Хван не расскажет, а значит сейчас стоит поговорить о чём-то другом.

— О том, что...

— Точно, мне же нужно вещи погладить на работу, — резко меняет тему Хван и вскакивает с места.

— Ты можешь хоть раз не убегать? — Наконец выдавил Крис, медленно поднимая взгляд.

— Я никуда не убегаю.

— Да ну? Тогда что это было? — Крис указательным пальцем тычет в сторону двери ванной комнаты. — Стакан об зеркало ёбнул не я.

— Помолчи.

— Я серьёзно, — Крис слегка похлопывает по дивану, приглашая на важный разговор. — По-моему, мы оба поняли какая хуйня происходит после того, как мы срёмся.

Хёнджин раздражённо цокнул и всё-таки сел обратно на диван, чуть подальше, чем раньше, создавая видимость некоторой дистанции, подчёркивая свои границы.

— Сядь, — Крис поморщился.

— Я итак сижу.

— Нормально сядь, а не как обиженка.

— Да, блять, — Хван выдохнул, усаживаясь в более заинтересованную позу, — давай быстрее, у меня так-то дела в этой жизни есть.

— Я нихуя не понимаю, как ты можешь вести себя так, будто ничего не произошло.

— А что-то произошло? — Произносит Хёнджин, будто бы всё в его жизни прекрасно.

— А по-твоему ничего не произошло?

— Если это всё, что ты хотел сказать, я пойду, — Хван снова привстал.

— Хван Хёнджин.

По голой спине пробежалась дрожь, заставив того вздрогнуть и остановиться на полуобороте. Его спугнул не строгий, стальной голос, а то что это вообще было в первый раз, когда Крис позвал его по имени. При чём полным. Хёнджин молча обернулся, смотря в припущенное лицо своей иллюзии, косо смотрящего в сторону стола, серьёзно задумавшись. Будто бы позвал чисто рефлекторно, даже не подумав толком о том, что следовало бы сейчас сказать. Крис знал, что если ляпнет какое-то несерьёзное высказывание в шуточной манере — всё снова будет идти так, как шло прежде. А именно — никак.

— Перестань делать вид, что можешь тянуть это всё один. Ты разбил зеркало и ревел в душе. Твои уничижительные мысли всё твоё сознание вверх дном потрясли. Мне продолжать или мы дальше будем пытаться скрывать очевидное?

— Я не...

Но никакого аргумента или же твёрдого отрицания не последовало. Хёнджин просто замер, натягивая тишину как длинную, тонкую струну, способную разрезать кожу до костей — слишком ярко она ощущалась. Крис выдохнул. И вправду, Хван Хёнджин не расколется так быстро. Значит надо идти по-другому.

— Слушай, давай честно, — начал Крис, разрывая гробовую тишину. — Нам обоим не нравится то, что происходит. В одном теле уживаться вдвоём такими темпами у нас не выйдет.

— Я не просил те...

«Да кто просил тебя вообще зарождаться?!»

...

«Нет, господин Хван, вы буквально упрекнули его в существовании!»

Слова, которые собирались вылететь изо рта застревают костью и проглатывают обратно. Хёнджин уже сделал похожую оплошность и что-то подсказывает ему, что по отношению к Крису это будет слишком не уместно. Хван Хёнджин тихо выдохнул, сомкнув глаза и вновь уселся на диван, ощущая на коже спины мурашки от холода.

— Так, и?

— Давай работать вместе.

Хван усмехнулся.

— Великолепно. Моё психическое расстройство предложило мне партнёрство.

— Твоё психическое расстройство два дня назад вытащило твою задницу из передряги.

Полуулыбка тут же спала, вспоминая произошедшее и вдобавок увиденное у себя в голове место, где корчился от боли его спаситель. По сути ведь выяснилось, что Крис не собирается убивать Хёнджина, причин поступать с ним хладнокровно тоже нет, но принимать такое поражение сразу же... Хван Хёнджин не может позволить показать такую сторону себя даже собственной иллюзии.

Так какая выгода будет у Хвана за такое «нестандартное» сотрудничество? Ему просто дадут спокойно спать и заниматься делами? Сомнительно. Один взгляд на Криса тут же даёт понять, что тот во всяких «справедливых» вопросах будет упираться как баран об забор.

— Перестань.

— Тогда признай.

— Нет.

— Вот же упрямый идиот.

— А ты вообще галлюцинация с комплексом Робин Гуда.

— Мне пересчитать все твои комплексы в ответ? Из нас двоих у тебя цветов в медицинском букете будет больше.

— Ты!..

— Видишь? Мы отлично подходим друг другу. Не сцапались за столь долгое время, а стоило всего лишь сесть и поговорить.

— И это ты называешь «не сцапались»?

— А разве нет? — Крис пожимает плечами.

Хван устало провёл рукой по лицу.

— И как ты себе это представляешь?

— Просто, — Крис посмотрел прямо в глаза напротив, когда немного подумал над своим ответом. — Мы могли бы договориться.

— О чём тут договариваться, Крис?

— Ты разве не хочешь узнать правду о смерти матери?

Была ни была. Крис на свой же риск упомянул уязвимое место Хёнджина. Детектив в ответ повернул голову, смотря куда-то прямо, нахмурив брови.

— И как же ты мне поможешь? — Хван задумчиво хватается за подбородок.

Попался.

— Тебе же сейчас нужна информация за больницу, так?

— Пока что это единственная зацепка, — задумывается он над словами.

— Ты же не думаешь, что от тебя после случившегося так просто отстанут? И вряд ли ты надумал остановиться в поисках, — Крис тихонько приближается к нему и его голос становится ниже, когда его подбородок слегка касается плеча второго. — А я могу предложить тебе защиту. То, что я тогда разобрался с тремя идиотами в состоянии полудохлика — это ещё цветочки.

Хёнджин сомкнул глаза, пытаясь выстроить свои вариации. Действительно, такая дополнительная помощь в защите могла бы пригодиться. Хван не всегда ходит с оружием, да и учитывая его состояние сейчас, вряд ли он удержит и простой нож в руках. Скорее при первой попытке разделаться у него отберут оружие и прижмут к стене. Не приятно признавать, но такая слабость с его стороны имелась. Не любил он эту часть работы — физподготовка не сильно хромала, однако состояние опасности заставляло его прогибаться. Вот так то он и закончил тем, что попросил помощи у Криса.

— Значит, ты будешь моим телохранителем?

— Скорее уж ниндзя.

— Блять, какой к черту ниндзя? — Хёнджин опомнившись, стряхивает его со своего плеча, дёрнув им.

— Могу и шпионом быть. Частично, — продолжил Крис, не смотря на то, что его отпихнули. — Я знаю, что у тебя не получается раздобыть информацию одному. Уже пару тумаков мы получили за попытку пройти напролом, думаю, сам понимаешь. А мы с Минхо довольно много мест прошарили, пока ходили разбираться со всякими наркошами. Я могу узнать информацию у другой стороны.

— Минхо нельзя впутывать в это дело, — наотрез отказывается Хван. Гражданскому лучше не связываться с делами полиции.

— Я ему итак многого не рассказал, сейчас ничего не изменится, — кивнул Крис, поднимая глаза.

— И ты не будешь лезть ко мне во время работы?

— Не буду.

— Будешь меня слушаться?

— Только если не скажешь сигануть с крыши. Туда только вдвоём.

— Приставать? — Игнорирует саркастическую шутку.

— Нет.

— Трогать Джисона за волосы?

— Тебе жалко чтоли? Не твои же волосы, — буркнул Крис, скрестив руки. Однако из-за взгляда Хёнджина пришлось согласиться. — Хорошо, понял я!

— И ещё... — Хёнджин на секунду задумался, пытаясь найти ещё условие для себя и вдруг вспомнил самую яркую и раздражающую ситуацию. Указательный палец тыкает в воздух напротив носа Криса. — Хоть один раз дотронешься до Ёнбока или будешь прилипать к нему как банный лист, я клянусь, даже на кону собственной жизни вернусь к таблеткам.

Гримаса на лице Криса выглядела до ужасного страшно, но тем не менее также смешно и наивно, как и его намерения. Он театрально схватился за сердце и припустил голову.

— Только не это... Как же я без его запаха шампуня жить буду?

— Крис.

— Да понял я, — кривит лицо Крис, слишком много чего этот Хван просит. — Теперь моя очередь.

— Выкладывай, — проговорил детектив, скрестив руки. С одной стороны было интересно услышать и его условия.

— Ты работаешь днём, я — ночью, — продолжил Крис, пока Хёнджин молча слушал. — Это не всегда удобно, тем более для поиска информации. Так что давай договоримся. Хотя бы один день в неделю позволь мне выходить наружу утром.

— Не так быстро, — оборвал разговор детектив. — Я подумаю над этим, в зависимости от твоего поведения. Будешь выходить ночью. Только не свети моим лицом по камерам.

Крис тихо выдохнул. По крайней мере, не отказал прямо. Некий показатель «прогресса».

— Выброси к чёртовой матери эти аромасвечи, — Крис сморщился, вспоминая этот запах. — Они же пиздец травят твоё тело. Неужели не чувствуешь?

— Нет, меня лишь в сон от них клонит.

— Ты свалился посреди танцпола без сил. Внутри точно какая-то наркота. Говорю тебе, этот аферист с бубном хуйню какую-то раздаёт!

— Так всё, я выброшу их, окей? Но к Сынмину мы всё равно будем ходить. Я с тобой один точно чокнусь.

Крис хотел бы что-то по поводу Сынмина добавить, однако Хван выглядел решительно и пришлось это проглотить.

— Тогда последнее... Выслушай меня.

— Я итак слушаю.

— Я не это имел ввиду.

— А что тог...

«Ты хоть раз можешь послушать меня?! Почему ты постоянно так делаешь?!»

...

— Хорошо.

— Ну и, — фыркает Крис, протягивая руку с груди прямо для рукопожатия. — Сделка?

Хван смотрит на протянутую руку и молчит. Что ж, он уже выдвинул свои первые условия и прослушал чужие, которые в принципе не сильно шибко то ему причиняют дискомфорт. Назад идти некуда. Только если обратно к нейролептикам.

Иллюзорная рука пожимается, по коже бегут неописуемые мурашки. Это довольно странно. Даже не смотря на то, что Крис — всего лишь галлюцинация его свихнувшей крыши, но ощущается он слишком живо.

— Худшая идея в моей жизни, — тихо проговаривает Хван, всё ещё ощущая покалывание от незавершённого рукопожатия.

— У тебя были и похуже, — фыркает Крис.

— Не сомневаюсь, что ты сейчас ещё начнёшь их перечислять.

— А я могу.

— Я щас аромасвечки достану, пошучу куда лучше! — говорит Хёнджин резко, в угрожающем тоне и сжимает чужую руку.

— Злопамятный хорёк, я только пошутил, а ты сразу угрожать, — цокнул Крис, разрывая руку от довольно странного рукопожатия.

— Шутишь ты хуёво.

— Если так подумать, то шутки идут из твоей головы.

Хёнджин хотел что-то противопоставить, однако на такое и сказать нечего. Этот Крис оказался тем ещё волчарой. Сначала скалится клыками, потом получая своё, играется с добычей.

— Я, блять, уже жалею.

— Но зато ты теперь не один. У тебя есть я! — Глупо лыбится Крис, раскрывая ладони как цветочек у лица.

— Фу, блять! — Вскакивает Хван и уходит в сторону своей спальни, чтобы натянуть на себя хотя бы футболку. — Это меня то и пугает!

— Походу его мозги всё-таки тогда отшибло... — шепчет Крис, испаряясь в воздухе.

***

Холодные потоки ветра тут же обдали лицо, как только Чанбин вышел из машины, хлопнув водительской дверью. Звук разнёсся по пустынной улице и затих где-то между серыми пятиэтажками. Инспектор поёжился, на ходу нажимая кнопку брелка — машина моргнула фарами и коротко пискнула, подтверждая блокировку.

Глаза мелькнули по сторонам, сканируя тишину и безлюдность этого района. Он засунул руки глубже в карманы куртки и быстрым шагом направился к нужному дому. Звонок в дверь прозвучал плавно, и Чанбин замер, переминаясь с ноги на ногу. Прошла минута, может, чуть больше. Он уже собрался нажать снова, когда внутри раздался шорох.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щели показалось лицо в очках. Сынмин выглядел настороженно, привычно осматривая гостя, но узнав Чанбина, расслабился и убрал цепочку. Только она целой осталась после тарабанящего в дверь детектива.

— Привет, Сынмин, — Чанбин чуть наклонил голову вбок, приветственно махнув рукой.

— Заходи, — психотерапевт открыл дверь шире, пропуская гостя внутрь. — Ты за свечами?

— Да, как обычно, — кивнул Чанбин, переступая порог и оказываясь в тёплом, слабо освещённом холле.

Внутри как обычно пахло ароматными свечами, деревом и чем-то ещё, что никогда не уходило из этой квартиры. Инспектор скинул куртку, повесил на вешалку и привычно прошёл в комнату для приёмов. То же кресло, тот же стол, тот же мягкий свет торшера в углу. Он плюхнулся в кресло, закидывая ногу на ногу, и принялся ждать.

Через пару минут вернулся Сынмин с бумажным пакетом в руках. Протянул его Чанбину, тот заглянул внутрь — пара ароматических свечей, завернутых в папиросную бумагу. Чанбин сунул руку в карман, достал купюры и положил на стол.

— Всё? — Сынмин убрал деньги в ящик и сел на своё место, поправляя очки.

Чанбин не торопился уходить. Он чуть откинулся в кресле, делая вид, что рассматривает корешки книг на стеллаже.

— Как дела у Хёнджина? — Вопрос был задан прямо с лоб. Чанбин особо не тянул за резину.

Сынмин замер. Рука, тянувшаяся к ежедневнику, дрогнула и застыла в воздухе. Он поднял глаза на Чанбина, поправил очки, скрывая лёгкую нервозность.

— У господина Хвана? — Переспросил он осторожно. — Да... Нормально? А почему ты спрашиваешь?

— Да так, — Чанбин пожал плечами, но взгляд его оставался внимательным. — Он просто нервный такой в последнее время, правда? Сам не свой. Ты же его лечишь, тебе виднее.

Сынмин снял очки, протёр стёкла краем халата и снова надел на нос.

— Есть такое, да, — признал он, качнув головой, — но ты же понимаешь, Чанбин, врачебная тайна...

— Я не прошу рассказывать все детали, — перебил Чанбин, подаваясь вперёд и понижая голос. — Я просто хочу понять, насколько всё серьёзно. Мы работаем вместе, мы друзья. Он выглядит так, будто не спит неделями, будто его что-то грызёт изнутри. Ты же сам видишь это.

Сынмин молчал, барабаня пальцами по столу. В кабинете повисла тягучая тишина, нарушаемая лишь дыханием людей в помещении и лёгким тиканьем настенных часов. Он внимательно следил за Чанбином, изучая реакцию. За его намерениями нет ничего плохого, скорее наоборот — слишком много хорошего, чего даже обычно Сынмин не проявлял, пока не застал Хван Хёнджина в совсем ужасном виде.

— Он... — начал Сынмин и осёкся, будто взвешивая каждое слово, — он действительно переживает сложный период. Но, Чанбин, я правда не могу...

— Мин, — Чанбин подался ещё ближе, опираясь локтями о край коленок, — пожалуйста, я просто хочу знать, он в порядке? Ему нужна помощь? Может, ему нужно, чтобы кто-то был рядом, а он не просит? Не могу смотреть на это сложа руки. Ты же знаешь меня уже столько, ни слова не скажу.

Психотерапевт снял очки и устало потёр переносицу. Вот за что ему это всё? Он же просто хотел заработать денег, даже если и таким нелегальным способом. А тут вдруг пациент с раздвоением личности, так ещё и друг его же хорошего друга, помогшему ему не раз, просит о помощи. Тяжело. Но это не значит, что он расскажет ему. По крайней мере, если это выяснится со стороны Хёнджина, то одним дверным замком Ким Сынмин уже не отделается.

— Скажем так, — медленно проговорил Сынмин, глядя куда-то в сторону, — есть вещи, с которыми человек должен справляться сам. Он вполне взрослый человек, просто не наседай на него сильно. Ему нужна поддержка, но он её не попросит, уж это точно. Просто будь рядом когда это требуется.

— У него что, суицидальные мысли, что ли? — Чанбин не сдаётся и продолжает свой допрос, как если бы допрашивал преступника или подозреваемого.

— Нет, — тут же встрепенулся Ким, качая головой. — Нет, совсем нет.

«Хотя иногда кажется, что да».

— Не суть важно, в общем. Тут всё протекает издалека, у него просто необработанные раны. Понимать господина Хвана сложно, однако... — Ким выдохнул, улавливая на себе оценивающий взгляд Чанбина. Он прекрасно знает, что он пытается сейчас сделать. — Если так сильно хочешь помочь, то узнай для меня информацию про его семью. Он не рассказывает, а я не могу наугад тыкать и искать нужные точки.

— Он и нам не особо рассказывал, я, вон, недавно узнал про убийство его матери тринадцать лет назад.

— Убийство? — Сынмин приподнимает брови.

— Э, ну... Вообще это не точно. Но Хёнджин так считает. Не говори ему, ладно? Он тогда вообще перестанет к тебе приходить, а все мои надежды только на тебе. — Чанбин чешет затылок. Проболтался.

«Сомневаюсь, что даже в таком случае он перестанет...»

— Раздобуду всё, что выясню. А что за таблетки ты ему даёшь? — Инспектор не даёт время для отхода и задаёт следующий вопрос, чтобы также отойти от чужой темы, за которую психотерапевт уже ухватился.

— Чанбин, — хмурится Сынмин, такое с ним не прокатит и Чанбин прекрасно это должен был знать. Терапевт получил в ответ поднятые руки напротив в знак капитуляции.

— Я просто интересуюсь и переживаю за него. Вдруг это, депрессия, там, всякая, а то этого нового руководителя с вагоном бессонницы и угрюмости мы не выдержим.

— На фоне стресса у него мигрень и головные боли, — Сынмин складывает руки в замок, — я просто сказал ему принимать таблетки если совсем плохо и всё.

Чанбин только кивнул, задумчиво смотря в сторону. Он понимает, что Сынмин не договаривает, но и правда, выпрашивать больше он не имеет права, даже если это его лучший друг. Только вот за годы дружбы он и в прям почувствовал, что и вовсе не знаком с Хван Хёнджином. Конечно он тоже шутит, смеётся, даже дурачится слегка, когда в настроении. Но что-то за этим лицом скрывалось, в этих острых глазах, где-то в его гениальной головы был спрятан тот человек, настоящий Хван Хёнджин, и он не позволял кому-либо его увидеть. Складывалось также такое ощущение, что он и сам отрицал его существование и просто пытается казаться перед другими совершенным и неуязвимым детективом.

— Ладно, я пойду, — Чанбин с лёгкой натянутой для вида улыбкой встаёт. — Спасибо тебе. За свечки и за Хёнджина.

— Да ладно, я тебе итак обязан, — хмыкает Сынмин, слегка откидываясь на своё кожаное кресло.

— Ой, долго ещё будешь припоминать это? Я толком-то ничего не сделал.

— Как всегда скромничаешь.

— Пиши, если что-то нужно знать для терапии с нашим руководителем. Он сложный, но если с ним подружишься, то он в долгу не останется.

«Лучше бы он подружился с самим собой...» — Сынмин тихо вздыхает на свои же не очень то и позитивные мысли на счёт такой дружбы.

Чанбин вскоре выходит, коротко бросая взгляд на сломанный дверной замок. Опередив его, Ким тут же оправдывается заржавевшей деталью и что тот уже вызвал специалиста. Сынмин знал, что Чанбин достаточно зоркий и стоит ему зацепиться за одну нехарактерную деталь, он тут же начнёт выяснять причину. Тут уже скорее рабочая привычка, выработанная годами в раскрытии дел. Правда лучше бы этому навыку хоть иногда отключаться — Сынмину не хотелось бы, чтобы Чанбин как-то прознал за его шаманские деяния, которыми он лечил душевные проблемы здешних старушек. В психологию в этом захолустье никто не верил, но вот что касается в духов и их изгнаний — пожалуйста. Сам Сынмин тоже начинает верить в них, когда ощущает излишний вес в своём кошельке.

Тем не менее, мысли вновь возвращаются к одному сложному пациенту. Не так давно он утром решительно собрался с последними силами и пошёл к себе домой, а уговоры Сынмина никак его не смогли остановить. Сейчас кажется, хорошо что он ушёл. Врать Чанбину при наличии Хвана тут вызвало бы уйму нервов.

Блокнот достаётся из ящика под столом и раскрывая его, Сынмин проходится по записям, перепроверяя самого себя. Удалось выяснить, что мать пациента умерла, а точнее «возможно была убита» и Хёнджин уверен во втором варианте. Кажется в разворачивающейся истории появляется трагедия тринадцатилетней давности. Появилась некая важная деталь, пусть и не до конца раскрытая. Пальцы обхватывают ручку и аккуратно выводят новую запись.

«Выяснить о наличии детских травм, недостатка внимания и любви. Пациент — Х.Х.»

Похоже, это займёт больше времени, чем предполагалось...