Полые Кости

Случайный собачник, выгуливающий своего лабрадора вдоль ограды ботанического сада, не ожидал от этого утра ничего, потому что разные вещи случаются – но не с ним.

Зима была ужасна тем, что не хватало солнца. И пусть часы были утренние, темнота была жуткая. Ну и как здесь чувствовать себя выспавшимся и отдохнувшим? Просыпаешься – темно. Приходишь с работы – опять темно.

И вот из этой темноты ему навстречу и шагнул кто-то.

С ним был верный пес. И в целом собачник был не из пугливых. Но темнота была не настолько густой, чтобы не заметить приближения человека, даже маленькой, тоненькой девушки.

Ее не заметил даже пес. И до сих пор стоял невозмутимо. Будто ее не было.

Даже не взглянул в сторону незнакомки.

По одну сторону от них дремал укрытый недавним снегопадом ботанический сад. Но он почему-то встряхнулся. Зашевелился. Будто просыпаясь. И по всему просыпаться ему было слишком рано, вот только.. С другой стороны давила на уши тишина пустого в столь ранний час шоссе.

Незнакомка собачника будто не заметила тоже. Шла в том же направлении. Каждый шаг хрустел.

И не оставлял следов.

Маленькая жуть рождается сразу в горле, потом сползет вниз и разрастется в груди, растекается будто желток из разбитого яйца, заполнит каждую клеточку.

Он присмотрелся наконец. Девушка поравнялась с ним, и было совершено неважно. Неважно было то, что она выглядела так, будто не спала сто лет. Неважны были и глаза – огромные и совершенно сухие. Неважна была даже кровь на ее лице и волосах. Почему-то она выглядела так, будто вот-вот должна была расплакаться. Все это было абсолютно не важно.

Девушка была красивая. Красивая до невозможного. Светловолосая и печальная. Может быть, своей печалью и была хороша – мы видим чужое горе и хотим отвернуться. Но не можем. Глаза – огромные плошки, замечательно карие. Теплые. Ничего в ней не было теплого. А глаза были. Россыпь синяков на шее, чьи-то злые пальцы. И, может, ей нужна помощь? Полиция? Кто ее ими наградил? И вся ее форма, вся она – что-то крошечное и хрупкое. Маленькое. Птичка. Летела над снегом, не оставляя следов. Не привлекая внимания. Говорят, у всех птиц полые кости. Чтобы легче леталось.

И ему подумалось, что если он приложит к девушке ухо – услышит там песню ветра. А больше ничего. Изнутри она будет полой. Прозрачной.

Здравый смысл предостерегал говорить ей хоть слово, но:

– Вам нужна помощь? Вы потерялись?

В ответ она только хмыкнула, пробормотала себе под нос что-то на тему:

– А наделенных хотя бы подобием зрения все же больше, чем мы думали..

И только теперь перевела на него взгляд. Ни одной эмоции. Ни-че-го. Ничего могло бы показаться страшным, но разум дурила конфетная оболочка. Такие хорошенькие девочки просто не бывают монстрами. Даже если их не видят собаки. Даже если не оставляют следов. Даже если облачка пара не отрываются от их рта, когда они говорят.

– Друг, – она если не издала негромкий смешок, смеялась звонко, мягко совсем. В голосе надрыв – во взгляде надрыв. Вы потерялись? Потеряли что-то важное. Все внутри терпит разрыв, Все ее мелодии казались смутно знакомыми, он их уже когда-то слышал, все эти песни потерь, – себе помоги. Купи себе витаминов, зима будет такая долгая, ты не представляешь. И лучше бы нам перезимовать! И купи собаке комбинезон, прошу тебя. Ну такие морозы!

Он собирался что-то возразить. Собирался предложить вызвать скорую. Собирался.. Да бог знает, что он собирался. Что он еще мог ей сказать?

Но она покачала головой, будто ей было достаточно, приложила палец к губам:

– Тшш.. Доспи-ка немножко.

И пропала.

Он очень долго смотрел в одну точку. В пятачок, небрежно выхваченный фонарем. Будто чего-то не хватало. Будто там кто-то был.

Кому-то он хотел помочь. Или кто-то помог ему. Пес ткнулся в ладонь – мокроносый и теплый. Что ни говори, а собаки всегда были приятнее, чем люди.

И они побрели дальше, по их собачьим делам. Надо купить псу комбинезон. А себе витаминов. Зима жуткая, не помню такого холода! Перезимовать бы. Только бы не подвели коммунальные службы, сейчас начнутся бесконечные порывы на теплотрассе.

Прозрачный силуэт двинулся в противоположную от них сторону. И легко скользнул сквозь закрытую калитку, будто ее не было вовсе, внутрь сада.

И сад зашумел снова. Отряхиваясь от снега. Принимая безымянный, бесплотный силуэт в свои объятья.

***

Саша Озерская шла по ботаническому саду с мрачной уверенностью. Каждый шаг – шаг к цели. И еще один. И еще один.

Она хорошо знала это место, просто потому что любила. Когда оказываешься в ботаническом саду в городе на Волге – город будто ставят на паузу. Шумы сводятся к минимальной отметке. Не слышно ни людей, ни машин, ни бестолковой невнятной суеты. Только еле слышный шорох листьев.

Ботанический сад был тихим местом. Местом силы. А еще ботанический сад, как очень многие сады, мог привести ровно туда, куда нужно. Если ты очень хорошо знаешь, куда именно ты идешь.

Саша в эту секунду знала лучше всех.

Значит, Огонь вынес нас двоих из Центра. Меня, потому что уцелела. Валли.. Валли, потому что не мог оставить? Никогда не мог ее оставить. И чему удивляюсь. А что в Центре? Ну неужели никого не осталось. Не могло никого не остаться.

Она запнулась на секунду о присыпанный снегом камень. Или ей нравилось думать, что дело было только в камне. Запнулась не о мысль. Не о то, что никого больше не осталось.

В том, чтобы быть последней из кого-то – последней из ее семьи, последней из Центра в городе на Волге, последней из его детей. Последней из воспитанников блистательной Валентины. Во всем этом. Саша не находила никакой прелести. Если ты последний – значит, ты один. И значит, скоро не будет никого. Саша просто ненавидела быть одна.

Вижу цель – не вижу препятствий. Вижу цель – не вижу препятствий. Вижу цель. Вижу цель. Вижу цель.

Если повторять настойчиво – можно не думать ни о чем вовсе. Вытеснить все остальное прочь.

Сад вокруг заволновался. И в какую-то секунду – Саша отследила ее с жадным, нетерпеливым удовлетворением. Мир перевернулся. Сжался на секунду до крошечной точки. И родился заново. Сверхновым. Расправился. Пропустил ее. Саша прекрасно знала ботанический сад. И еще лучше знала, что покинула его.

Перед ней, шумя и волнуясь, стоял Сказочный лес. Запускал ветряные пальцы ей в волосы, пытался запутать в них случайно донесенную листву. Саша знала – чем ближе к сердцу, к Ржавому царству, тем будет теплее. Снег уже начинал таять под ногами.

Саша лес помнила урывками. Никогда не уходила далеко. И сейчас она снова была желторотым птенцом, бесцеремонно выброшенным из гнезда. Все, хватит. Разбирайся сам. И настойчивый голос прошептал ей в ухо: Не оборачивайся.

Она сердито вскинула голову, сверкнула глазами:

– А ты не пугай меня! – она не была жестокой, а вот улыбка, новообретенная, зубастая, была. Саша улыбалась. И в этом не было ни капли. Ни крупицы тепла. – И не планировала никаких разворотов. Не дождешься. Это ты меня не бойся. Я буду очень нежна.

Сказка сомкнулась вокруг нее. Могла свести с ума, заставить вдыхать отравленный воздух до тех пор, пока Саша не обезумела бы. Могла заставить плутать по бесконечному лесу, то выводя на самую окраину, то утягивая в чащу. Но так и не допустить до нужного.

Саша чувствовала, как за ней наблюдают. Лес был живой. И множество его обитателей. Духи и бесы. Дотронься до любого гриба, любого куста. Спроси имя. Он ответит.

Страшнее были те, что промолчат. Их заметить получалось не сразу, но как только взгляд их касался – забыть и перестать видеть уже было невозможно. Черные отметины на цветастом покрывале жизни. Порча и скверна. Необратимая, несказочная смерть.

Умерли. Исчезли. Рассеялись. Сказка умирала по-настоящему. Не собиралась возрождаться к весне сильной и обновленный. Лес был черным. Тут и там. Крошечные вкрапления черноты. Плесени. Разложения.

Лес крошился. Тут и там. И там, где чернота поползла к Сашиным ногам, она фыркнула:

– Жадный. Ничего не выйдет.

Если бросать вызов, будто и не страшно вовсе. Будто и не со мной. И что мне осталось-то? Чего мне бояться? Что мне терять. Правду? И Таню. Только Таню.

Мысль дикая и страшная. Что у нее осталось, кроме одаренной девчонки, которая называла ее подругой. Которую она называла подругой. Что у нее осталось, кроме одаренной девчонки, взорвавшейся серебряными беспощадными лучами, обратившими бесов в бегство, едва ее коснулось солнце. Что у нее осталось, кроме эти умных печальных глаз, кроме того, как отчаянно ей хотелось почувствовать себя дома. Хоть где-то.

Ни дома. Ни роду. Ни племени. И мы, стайные животные. Но где наша стая? Марк. Гриша. И как же это абсурдно, каждый день прощаться. Но так и не проститься. Наши коты. И наши домовые. Наш.. Дом. И Валли. Где дом, если в нем нет Валли? И куда идти, если тебя больше нигде-нигде не ждут?

И куда же ты себя денешь? Такая живая. Такая нелепая. И такая ненужная.

***

Реальный мир и город над Волгой оставались все дальше. Прикручены звуки и выключено изображение. Сколько ни вслушивайся, все осталось далеко за спиной, не просило вернуться и не звало. Лес вокруг просыпался – сонная собака, хотел тыкаться в руки и прижиматься листьями к коже. Там, где тепло. Где пульсировала кровь. Там, где была жизнь. Лес давно не видел живых: истосковался и измучился.

Реальный мир оставался далеким, еле слышное шипение, за секунду до того, как нажмешь на кнопку «выкл» и все погаснет.

Саше нравилось. Потому что тишина была избавительной и потому что так было проще. Если просто идти. Если не бояться кривых дорожек. Если есть только пылающее, неотвратимое намерение. Когда ты знаешь, что делаешь. И когда ты знаешь, куда идешь.

Как будто чуточку меньше болит. Если не прислушиваться к далекому шипению – будто ничего и не было.

Хотелось в каждом живом, тянущем к ней ветви-руки дереве видеть Мятежного. Те, что помассивнее, понастойчивее. Кора темная. И Саше почему-то думалось, что если их рассечь, то пойдет кровь. Саша бы в жизни не обидела дерево. Не так была воспитана.

И ветер, ветер смеялся, совсем как Грин, путался в ее волосах, играл, не давал себя поймать. Касался еле заметно. И тут же исчезал. И может быть, он бы и был таким, легким и неуловимым. Если бы только был здоров.

Когда он беспокоил ветви темного, но молодого совсем дерева – веточки все хлесткие, не подойдешь просто так, получишь по рукам.

Саша мысленно возвращалась домой.

На самом деле – шла все дальше. И все глубже. И может быть, лес должен был бы стать темнее. Или страшнее. Но воздух оставался почти прозрачным и теплым. И можно было различить мелкие пылинки, которые поднимались все выше.

Будто все было легко. Будто скоро солнце встанет и окрасит лес золотом. И тогда он сам вспомнит, почему царство когда-то называлось золотым.

Это в журчании ручья, Саша едва не провалилась, но, когда вода коснулась лодыжки, она вздрогнула, это тоже было знакомо. Саша подвернула брюки чуть раньше. В лесу не было зимы и не было холода. Следы былой зимы остались где-то позади.

В стране Сказки не бывает зимы. Если кто-то очень сильно не пожелает обратного. И может быть, их желание будет исполнено. Но даже в эту недолгую зиму никто не замерз бы. Никто не умер от голода. Мы же в Сказке.

И как только вода коснулась кожи – это будто Валли. Отрезвляющее, свежее касание. «Ну куда ты идешь и что ты делаешь. Включай голову, Сашенька». Будто ты никуда не уходил. Будто ты ничего не терял.

Будто все на месте. Будто ты дома.

Что-то больно прижалось к коже. Настойчиво. Выдергивая из восторженного транса, из страны, где никто не умирает. Саша торопливо потянула вниз ворот футболки и там, где на груди, плотно прижавшись к коже, висел ключ, остался красный след. Ровно по его форме.

Саша усмехнулась. Чуть покачала головой.

– Нет, моя радость, мы не дома. И давай надеяться, что он дождется нас с тобой. Наш старый, усталый, совсем пустой дом.

Потому что все это – это то, что делает магия. Магия может быть ужасна. Магия может быть сокрушительна. Но самое страшное в магии – она дает нам то, что мы хотим. Или почти то, что мы хотим. Все это – это так похоже, это так близко к дому. Это такое родное и знакомое. Но это не то. Ты не дома. И это не твои любимые. Ведь твои любимые мертвы, и ты никогда больше не увидишь знакомого, ласкового леса в глазах наставницы. Никогда больше не уснешь, надежно зажатая между Мятежным и Грином, как будто это самое безопасное место на свете.

Лес соглашался. Лес шелестел. Лес был подозрительно сговорчив. И это то, что делает магия. Ты хотела идеального слушателя? Получи.

И тебе остается только одно – вернуть девчонку из чистого серебра домой. Или подарить ей новый дом, ведь она, как и вы все, потеряла старый. Пока не стало слишком поздно. Пока любимый сын Сказки – золотой мальчик – не стер привычный мир.

Потому что стирать для него не ново.

Он уже стер твою старую жизнь. И множество других вместе с ней.

Лес будто усмехался ей в лицо, бросал листья.

Я знаю все его дорожки. Если ты будешь очень хорошей девочкой, я покажу тебе. Пойдем со мной?

Это то, что делает магия. Магия дает такую сладкую ложь, что ты отчаянно хочешь в нее поверить.

Ключ снова разогрелся. На этот раз совсем чуть-чуть. И Саша прикрыла его ладонью:

– Тшш. Я тоже с тобой.

Мы хотим забыть. Но то, что делает нас людьми. Личностями. То, что делает нас собой – это то, что мы помним.

– Наигрался? – ее собственный тон, не менее веселый, не менее заигрывающий. Саша понимала правила и принимала их. Всегда игрок и всегда больше актриса. Не воин. Никогда им быть не хотела. И не значит, что была чем-то хуже.

Она обводила вековые стволы деревьев взглядом, будто в самом деле ждала ответа. Крошечная серая птичка встрепенулась, сорвалась с места и исчезла в неизвестном направлении. Саша могла бы последовать за ней, но знала. То, что секунду назад было севером – сейчас станет западом. Переменится все. И верная дорога станет смертельной западней.

– Наигрался. Слушай меня, охранник границ.

Когда ты вырываешься из сладкого дурмана – только тогда понимаешь, насколько устал. Насколько ложные видения тебя измотали. Саша молча подобрала ветку с пола. Оперлась на нее.

– Я – последняя выжившая в Центре. И ты меня не остановишь.

Палка была надежной точкой опоры. Ее хватит. Саши хватит. Собьет все ноги, изгрызет краюхи и истопчет железные сапоги. Но не остановится.

Потому что возвращаться некуда.

Потому что выкрученный до шипения реальный мир сейчас не обещал ей ничего, кроме легкой смерти в меду и в ладане. Саша не хотела легкой.

– Я – воспитанница Валентины. И я здесь и от ее имени. Даже если это последний раз, когда его услышат. Вот только это не он. Потому что ты меня не остановишь.

Все силуэты и все просветы в деревьях. Все это обман. Саша знала, как она могла закончить. В неистовом танце среди деревьев. В окружении любимых – на секунду, может быть на долгие часы или даже столетия – сколько бы она смогла танцевать? Может быть, они бы любили ее. Может быть, все было бы по-настоящему.

Но Саша не забвения искала. И не смела больше об этом забывать.

И потому продолжала идти дальше. Если не смотреть под ноги – так и не узнаешь, что именно там хрустит. Ветки или кости.

Если смотреть по-настоящему. Истинным зрением. То можно увидеть, насколько же лес устал. Сколько было больных деревьев. И каких трудов стоило ему удержать ослепительное обличие.

– Не трудись, – пробормотала Саша, пробираясь через поросль молодняка, все ветки пытаются дотянуться до нее, расцарапать лицо и руки, каждый открытый участок кожи, – Я все равно увижу тебя без личин. И ты меня не остановишь.

– Маленькая птичка, окажи мне хоть эту милость. Что у меня осталось, кроме притворного великолепия? Кроме крошечного притворства? Дозволь хотя бы пасть к твоим ногам в былом обличии.

Саша расхохоталась, распугала окружающих птиц и духов. Смех. Смех. Смех – недопустимое что-то на самой границе мертвого, Ржавого царства.

От смеха в страхе бежали бесы. Тревожились ветки. Ветер бросил ей в лицо сноп увядшей листвы. Но даже тогда Саша не перестала смеяться.

Не дождетесь.

– Я – дитя выжженного дома. И ты меня не остановишь. Мне не нужно твое великолепие. Только изнанка. Покажи мне свои шрамы, и может быть, я покажу тебе свои.

Лес не покорился. Но блеск и лоск его покинул. Никто больше не касался Сашиных волос. Никто не льнул к коже, будто надеясь дождаться, пока она потеряет бдительность. И свить себе гнездо у нее в ребрах.

Саша не давала себе передышки. Не останавливаться. Ни на секунду.

Лес говорил с ней. На языке мысли, на языке потерь – о, он тоже терял, в этом Саша не сомневалась.

Лес говорил с ней.

И потому она знала. Лес ее выпустит. Лес ее не удержит.

Потому что это то, как работает уже ее собственная магия.

Ей не откажут.

– Я – новая хранительница ключа от Центра с полыми костями. Пустого гнезда. И ты меня не остановишь.

Саша улыбалась. Улыбка слишком острая, ей можно было бы рассекать воздух, а можно было бы и чью-то глотку. Саша бы не поморщилась.

Пустые гнезда! Никого не осталось. Мы не вернемся. И возвращаться некому. Вот только я есть. И ничего не кончено.

Это едва ли шепот, едва ли законченная фраза. Это обещание, нашептанное ветру, будто любимому. Просьба доставить адресату. Саша обещала быть нежной – и слово держала.

– Ведь я пришла спалить твое Царство дотла.